Читаем Разрушенные полностью

Колтон ничего не говорит, а в ответ издает уклончивый звук. Некоторое время мы сидим в уютной тишине, и я рада этому, потому что первый раз за последние несколько дней между нами не вибрирует необъяснимое напряжение. Когда солнце садится, а океанские волны вздыхают надвигающейся ночью, в моем сознании вновь возникает разговор с Бэксом. И я не буду собой, если не спрошу, не узнаю мысли Колтона о гонках.

— Можно задать тебе вопрос?

— Ммм, — бормочет он мне в макушку.

Сначала я колеблюсь, не желая ворошить какие-либо мысли, если их еще нет, но все равно спрашиваю.

— Ты боишься вернуться на трассу? Снова участвовать в гонках? — слова рвутся наружу, и я задаюсь вопросом, слышит ли он скрытую тревогу в моем голосе.

Его рука на мгновение останавливается у меня на спине, прежде чем продолжить движение, и я знаю, что коснулась чего-то, о чем ему не совсем удобно говорить или признаваться. Он вздыхает в тишине, которую я ему предоставила.

— Мне трудно объяснить, — говорит он, прежде чем переместиться, так что мы оказываемся рядом, наши глаза встречаются. Он слегка качает головой и продолжает. — Как будто одновременно я боюсь этого, и мне все это нужно. Это единственный способ, которым я могу это выразить.

Чувствую его беспокойство, поэтому делаю то, что мне удается лучше всего, стараюсь его успокоить.

— Со мной ты уже разобрался.

В его глазах мелькает смятение.

— Что ты имеешь в виду?

У меня не было намерения начинать этот разговор, заставляя его чувствовать себя неловко говоря о «нас», которыми мы были до аварии. «Нас», которых он «обгонял» и которых не помнит. Протягиваю руку и кладу ее на его челюсть, покрытую щетиной, чтобы он обратил на меня внимание, прежде чем я заговорю.

— Ты боялся и все же нуждался во мне… — мой голос затихает.

Он делает вдох, в его глазах мелькают эмоции. Губы на мгновение поджимаются. Тишина, смешанная с силой в его глазах, нервирует меня. Слышу его прерывистое дыхание, шум океана, стук моего сердца в ушах, но он молчит. Он отводит взгляд, и я готовлюсь к тому, в чем не уверена. Но когда он вновь смотрит на меня, уголки его губ медленно приподнимаются в застенчивой улыбке, и он одобрительно кивает.

— Ты права, ты мне действительно нужна.

Частицы глубоко внутри меня оседают от облегчения, что он, наконец, признает нашу связь. Принимает ее. И мне все равно, что он не говорит мне, что обгоняет меня, потому что, тот факт, что он нуждается во мне — больше, на что я могла бы надеяться.

Он тихонько поднимает руку, обхватывает мое лицо ладонью и проводит большим пальцем по моей нижней губе. Наклоняется и нежно касается моих губ, прежде чем поцеловать меня в нос. Когда он отступает, вижу озорную усмешку на его лице.

— Теперь моя очередь.

— Твоя очередь? — спрашиваю я, его пальцы играют с пуговицами моего топа.

— Да. Время вопросов и ответов, Райлс, и теперь твоя очередь жариться на сковородке.

— Мне бы хотелось отжарить тебя, — говорю я ему, зарабатывая молниеносную усмешку, как магнит притягивающую каждый гормон в моем теле.

— Осторожнее, милая, потому что я ходячий случай посиневших яиц, который не хочет ничего больше, чем быть похороненным за этой финишной чертой между твоих бедер. — Говорит он, наклоняясь вперед, достаточно близко, чтобы поцеловать, но тем не менее не целует. Поговорим о сладких пытках. Когда он говорит, его дыхание овевает мои губы. — Лучше не испытывать мою сдержанность.

Каждая клеточка моего тела тянется к нему — желая, нуждаясь, бросая ему вызов — но он доказывает, что все еще контролирует себя, выдавая страдальческий смешок.

— Моя очередь. Почему ты еще не виделась с мальчиками?

Из всех вопросов, которые он мог бы мне задать, этого я не ожидала. Должно быть, я немного шокирована, потому что он прав. Я отчаянно хочу увидеть мальчиков, но не знаю, как это сделать, не приведя за собой целый цирк. Цирк, в котором их и без того хрупкая жизнь не нуждается и с которым не сможет справиться.

— Сейчас я нужна тебе больше, — говорю я ему, не желая объяснять точную причину, чтобы он не беспокоился ни о чем другом, кроме как о выздоровлении.

— Это чушь собачья, Рай. Я уже большой мальчик. Я могу остаться один на ночь. Со мной ничего не случится.

Но что, если случится? Что если я тебе понадоблюсь, а здесь никого нет и случится что-то ужасное?

— Да… я просто… — замолкаю, вынужденная сказать это и в то же время не желая обидеть его. — Я не хочу, чтобы твой мир столкнулся с их миром. Им не нужны камеры, тычущие им в лица, говорящие всем, что они сироты — что никто их не хочет — или любые другие последствия, которые, я уверена, последуют за этим.

— Рай, посмотри на меня, — говорит он, приподнимая мой подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза. — Ты и я? Я ни за что не хочу, чтобы это — я, сумасшествие моей жизни, пресса, что угодно — встало между тобой и мальчиками. Они — вот кто важен, и я понимаю это лучше, чем многие.