Читаем Разруха полностью

А те три дня в Созополе были волшебны. Магдалина полностью заполнила собой его сознание, вытеснив все остальное — бизнес, курс доллара, несостоявшиеся сделки, но главное, — суетность, проистекающую из денег, из самой их подавляющей сути. Здесь его никто не знал, и он ощутил очарование собственной заурядности, упоительную свободу говорить и делать то, что ему нравится. Они отключили свои мобильные телефоны, забыли о существовании других и погружались в свою ночную обнаженность, терзая ее на простынях, а она, как созопольское море, была такой же липко-соленой, набухающей насилием. Их отель высился на скале над морем, впиваясь в горизонт, они чувствовали удары прибоя, хаотический сердечный ритм моря отдавался в их телах. Каждое утро они поднимались вверх по каменной аллее, опоясывавшей город. Над ними нависали причудливые дома, словно росшие из самого камня, они пили кофе в маленьких кофейнях, терялись и снова находились в узеньких улочках города, не устававших их удивлять, спускались к пристани, рассматривали военные суда — серые, похожие на вытянутые на сушу хищные рыбины, пересчитывали яхты, садились отдохнуть у рыбацких лодок в тихой заводи, рядом с их отражением в воде, с их болью повторяемости в зеркальной глади. Они сливались с толпой туристов, взрослых и детей, с множеством их загорелых тел, со смешением запахов их духов и их разноязычьем, с постоянным движением на улицах Созополя — рассеянного и дружелюбного.

— Ты когда-нибудь заглядывал в калейдоскоп? — спросила его на второе утро Магдалина.

— В твои глаза?

— Я серьезно… когда мне было шесть лет, папа подарил мне калейдоскоп, привез с ярмарки в городке Сапарева Баня. У него внутри разноцветные стеклышки и зеркало, отражающее орнамент. При малейшем движении они складываются в новый узор. Калейдоскоп — великий обман, ведь он один и тот же, но все время меняется внутри.

— Как твои глаза? — спросил он.

— Везде в Созополе море разное, — прервала его Магдалина и беспричинно рассмеялась, — здесь ничего нельзя задержать — кажется, все то же самое, а оно непрестанно меняется.

— Ты это к чему?

— Созополь… да, Созополь — он как калейдоскоп. Даже ты здесь не такой, как всегда, — сказала она с искусительной нежностью.

Он сложил непрочитанную газету и выбросил ее в урну.

— И еще я заметила, — настойчиво продолжала Магдалина, — мы с тобой никогда не попадали в такую толпу среди такого множества людей, и в то же время никогда не были так удивительно одни. Когда вчера ты засыпал, я смотрела на тебя и размышляла. Похоже, что когда человек очень счастлив или очень несчастен, он чувствует себя одиноким даже среди людей, им не удается пробиться к нему и помешать.

— Ты хочешь сказать?.. — ему вдруг стало ее жаль.

— Да, — ответила она.

— Ну, и что ты поняла… мы с тобой счастливы, или несчастны? — спросил он.

— Мы до неприличия счастливы и отчаянно несчастны.

Ее слова отдаляли ее от него, отнимали ее. Ему захотелось выкурить крепкую сигарету.

— Это прозвучало, как приговор.

— Ты меня не знаешь, — нелогично ответила она.

— А ты меня?

— Ты засыпаешь, как маленький ребенок.

Ему хотелось курить. Она, словно поняв, вытащила из пачки «Давидофф» сигарету, прикурила и протянула ему.

Часов в одиннадцать они спускались к морю, уходили на дальние пустынные пляжи, прячась, как преступники, среди дюн — застывшего подобия моря, обросших тишиной и жилистыми травами, в которых сгорало солнце. Раскаленный песок жег им пятки, словно пытаясь доказать, что все обозримое, даже якобы мертвое — живо. Они купались. Заплывали далеко в море, на глубину, где их одиночество становилось пугающим, и смущенные, испуганные своей малостью, спешили вернуться на берег. Это разжигало в нем злость. Как-то они лежали у выброшенного волнами на пляж, высушенного солнцем пня, и тут он снова почувствовал, что Магдалина ускользает от него. Казалось, она его покинула.

— Я давно хочу тебя спросить… — собравшись с духом, произнес он, с трудом отрываясь от ее разнеженных глаз.

— Слушаю тебя. Спрашивай.

— Почему именно Корявый?

Магдалина вздрогнула и тоже отвела глаза.

— Мы были одноклассниками, учились в одной школе в Сапаревой Бане, в первом классе я помогала ему писать буквы, в буквальном смысле держала его за руку, когда он выводил свои каракули. Он влюбился в меня еще тогда… И когда я уехала в Софию поступать в институт, он приехал вслед за мной ровно через два дня. С одним чемоданчиком и жареной курицей, завернутой в полотенечко его бабушки.

— Ты, с твоими возможностями, и Корявый… С какой стороны ни глянь, не могу понять.

— Он заботился обо мне. Я была абсолютно одна, потеряна и одинока. Обо всем заботился Корявый.

— Уверен, дело не в этом, — жестко отмахнулся Боян.

Магдалина вернулась на мгновение — прикурить сигарету — и снова исчезла.