Читаем Разобщённые полностью

Лев морщится, готовясь к тому, что сейчас услышит. Он знает, что скажет Маркус. Его брат скорее умрёт, чем согласится принять органы расплёта.

— Они захотят... пересадить мне почки... печень... что там ещё... словом, органы от расплётов...

— Знаю, Маркус, знаю.

Брат открывает свои неслушающиеся глаза шире, вперяется взглядом в Лева и крепче сжимает его руку.

— Пусть пересадят! — хрипит он.

— Что?!

— Пусть они сделают пересадку, Лев. Я не хочу умирать. Пожалуйста, Лев, — молит Маркус. — Пусть пересадят мне органы от расплётов...

Лев стискивает ладонь брата.

— Хорошо, Маркус. Хорошо.

Он плачет, радуясь тому, что брат не захотел приговорить себя к смерти, и ненавидя себя за эту радость.

• • •

Лева тщательно исследовали. Выяснилось, что вдобавок ко множественным открытым и закрытым ранам у него порвана барабанная перепонка и что, возможно, он получил сотрясение мозга. Раны, среди которых нет особенно серьёзных, перевязывают, накачивают мальчика антибиотиками и оставляют в палате для дальнейшего наблюдения. О Маркусе, которого отправляют в операционную немедленно по прибытии в больницу, ему не сообщают ни слова. К Леву приходит только медсестра — она щупает его пульс и измеряет кровяное давление — да полиция. Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы...

— Знакома ли вам террористка?

— Нет.

— Вы вместе проходили обучение в организации хлопателей?

— Нет.

— Являлась ли она членом вашей террористической ячейки?

— Я же сказал вам, что не знаю её!

И, само собой, самый идиотский вопрос из всех:

— Вам известна причина, по которой они решили разделаться с вами?

— Разве и так не понятно? Она сказала мне, что это плата за то, что я не стал хлопать. Что люди, стоящие за всем этим, недовольны.

— И кто же эти люди, «стоящие за всем этим»?

— А мне откуда знать? Я контактировал только с группой других ребят, таких же, как я сам, но они все теперь мертвы — взорвали себя, понятно? Я никогда не встречался с теми, кто всем заправляет!

Полиция удаляется в некотором удовлетворении, хоть и не слишком большом. Тогда за дело принимается ФБР и задаёт те же самые вопросы, что и полицейские. И по-прежнему — никто ни слова о Маркусе.

Наконец ближе к вечеру, придя с очередной проверкой, медсестра сжаливается над Левом.

— Мне сказали, чтобы я ничего не говорила тебе о твоём брате, но я всё равно скажу. — Она придвигает стул поближе к его койке и понижает голос. — У него было огромное количество серьёзнейших внутренних повреждений. К счастью, в нашей больнице один из лучших банков донорских органов в штате. Ему пересадили новую поджелудочную железу, печень и селезёнку, и значительное число органов помельче. Одно лёгкое было пробито, и вместо того чтобы его зашивать, ему также поставили новое.

— Мои родители? Они здесь?

— Да. Они в комнате ожидания. Хочешь, чтобы я привела их сюда?

— А они знают, что я здесь? — спрашивает Лев.

— Да.

— Они справлялись обо мне?

Она секунду медлит.

— Мне очень жаль, деточка, но... нет, не справлялись.

Лев отводит взгляд. Сосредоточить его на чём-то другом, к сожалению, невозможно — смотреть не на что. Телевизор в палате отключён — там крутят бесконечные репортажи о взрыве.

— Тогда и я не хочу их видеть, — говорит Лев.

Медсестра гладит его по руке и улыбается извиняющейся улыбкой.

— Прости им их непонимание, деточка. Мне так тебя жаль! Сколько ужасов свалилось на твою бедную голову!

Интересно, думает Лев, медсестра в курсе всего? Он приходит к выводу, что это так и есть.

— Я должен был предвидеть, что они в конце концов явятся по мою душу. Хлопатели, то есть.

Медсестра вздыхает.

— Стоит только попасться в сплетённую плохими людьми сеть — и никогда уже не выплетешься. — Тут она спохватывается. — Ой, прости, ляпнула, не подумав. Зашить бы себе рот.

Лев выдавливает улыбку.

— Ничего. Когда тебя чуть не разнесли в клочья, да ещё два раза, перестаёшь обращать внимание на выбор слов.

Она тоже улыбается.

— И что теперь? — спрашивает Лев.

— Насколько мне известно, твой брат является твоим опекуном. А больше у тебя никого нет, кто мог бы о тебе позаботиться? К кому бы ты мог пойти?

Лев отрицательно качает головой. Кроме брата он был небезразличен только одному человеку — пастору Дэну. Мальчик не может даже думать о нём — столько боли причиняют ему мысли о Дэне.

— Я же под домашним арестом. Никуда не могу идти без разрешения Инспекции по делам несовершеннолетних, даже если бы было к кому идти.

Медсестра поднимается со стула.

— Что ж, детка, это уже не по моей части. Почему бы тебе пока не расслабиться и не отдохнуть? Тебя продержат здесь до завтра. Утро вечера мудренее.

— Пожалуйста, скажите хотя бы, в какой палате мой брат?

— Он всё ещё в послеоперационной, но как только его переведут в обычную, я дам тебе знать.

Она выходит, а в палату входит следователь — задавать всё те же навязшие в зубах дурацкие вопросы.

• • •