Читаем Разобщённые полностью

Груз забот давит на Коннора, избавиться от них он не может даже в обществе Рисы. Он говорит, что только в те минуты, когда они вместе, он чувствует себя нормальным человеком, но на самом деле Коннор никогда до конца не расслабляется. Собственно, Риса с самой их первой встречи ни разу не видела, чтобы он хоть на минуту расслабился. Даже то, что в большом мире о них ходят красивые легенды, не спасает положения. История Коннора и Рисы уже пустила глубокие корни в современном фольклоре, ибо что может быть романтичнее, чем любовь двоих отверженных? Они — Бонни и Клайд новой эры, и их имена кричат с футболок и ярких наклеек на бамперах автомобилей.

И вся эта шумиха — лишь из-за того, что они пережили взрыв в заготовительном лагере «Весёлый Дровосек», лишь из-за того, что Коннору невиданно повезло: он оказался первым расплётом, вышедшим из «живодёрни» одним куском. Конечно, широкая публика считает Коннора погибшим, а Рису пропавшей без вести — как полагают, она либо умерла от травм, либо скрывается где-то в резервации, дружественно настроенной к беглым расплётам — если таковые резервации ещё существуют. Интересно, размышляет Риса, а не пришёл бы конец всем этим романтичным сказкам о ней, если бы эта самая публика узнала, что она торчит здесь, в пустыне Аризоны, пропылённая и обожжённая солнцем?

Под брюхом Тихой Сапы веет лёгкий бриз и бросает в глаза Рисы очередную порцию пыли, как будто той, что уже есть, мало. Девушка моргает, чтобы избавиться от помехи.

— Готова? — спрашивает Коннор.

— Всегда готова.

Тогда парень опускается на колени перед креслом Рисы и начинает массировать её бесчувственные ноги, пытаясь улучшить циркуляцию крови. Этот физический контакт — часть их ежедневного ритуала. Сугубо медицинский, он в то же время необыкновенно интимен. Однако сегодня мысли Коннора блуждают где-то в другом месте.

— Что-то беспокоит тебя больше, чем обычно, — молвит Риса. Это утверждение, не вопрос. — Колись.

Коннор вздыхает, поднимает на неё глаза и задаёт вопрос вопросов:

— Почему мы здесь, Риса?

Она задумывается.

— Ты в каком смысле спрашиваешь? В философском — мол, для чего мы, человеки, живём на Земле, или чисто почему мы занимаемся массажем здесь, где нас могут видеть все кому не лень?

— Да пусть видят, — говорит он. — Мне без разницы.

И ему это действительно безразлично, потому что личная жизнь на Кладбище, можно сказать, отсутствует как понятие. Даже в маленьком бизнес-джете, резиденции Коннора, на иллюминаторах нет шторок. Нет, Риса понимает, что вопрос Коннора относится не к их ежедневному ритуалу и не к извечной философской проблеме человечества. Это вопрос о выживании.

— Я имею в виду, почему мы всё ещё здесь, на Кладбище? — поясняет Коннор. — Почему власти не транкировали нас всех и не забрали отсюда?

— Ты же сам говорил — потому что они не рассматривают нас как угрозу.

— А должны бы. Они ведь не дураки. Значит, есть какая-то причина, почему они до сих пор не разнесли тут всё по кочкам.

Риса наклоняется, поглаживает напряжённые плечи друга.

— Ты слишком много думаешь.

Коннор улыбается.

— Когда мы только познакомились, ты обвиняла меня в том, что я слишком мало думаю.

— Ну, значит, твой ум навёрстывает упущенное.

— После всего того, через что нам довелось пройти, ты чего-то другого ожидала?

— Ты больше нравишься мне в качестве человека действия.

— Действия надо как следует продумывать. Ты сама меня этому учила.

Риса вздыхает.

— Научила на свою голову. Это чудовище — моё собственное порождение.

Оба они кардинально изменились в свете того, что произошло в «Весёлом Дровосеке». Рисе нравится думать, что их души раскалились, словно железо в кузнечном горне, но иногда ей кажется, что они, скорее, были просто сожраны жадным пламенем. И всё же ей радостно: она выжила и стала свидетелем далеко идущих последствий того судьбоносного дня, одним из которых явился Параграф-17...