Читаем Разобщённые полностью

Лев пересаживается на его диванчик, и они вместе читают статью, опубликованную тридцатью годами раньше. Статью из маленькой местечковой газетки, выходившей где-то в Монтане — там Рейншильд когда-то жил. Само собой, обитатели местечка следили за жизнью своего знаменитого земляка, вот только фамилию его неизменно печатали с ошибкой: Рейнчильд.

Ребята читают и попросту обалдевают. Не верят своим глазам. Рейншильд, учёный и изобретатель, был не последним человеком в науке, сделал себе громкое имя... а потом это имя стёрли, как древние египтяне стирали с обелисков имена и изображения предназначенных к забвению фараонов.

— Боже мой! — восклицает Коннор. — Этот мужик был пионером в исследованиях нервных связей и регенерации — той самой технологии, которая сделала возможным расплетение! Без этого Рейншильда трансплантационная хирургия оставалась бы на уровне каменного века!

— Значит, он тот монстр, кто всё это начал!

— Нет, это было в самом начале войны, тогда никто ещё даже не думал о расплетении.

Коннор проигрывает видео, встроенное в статью. Это интервью с Рейншильдом, мужчиной среднего возраста в очках и с редеющими волосами — верный признак того, что всё это происходит до эпохи расплетения.

— Мы не в состоянии даже охватить разумом возможности этой технологии, — говорит Рейншильд с юным задором. — Вообразите себе мир, в котором ваши близкие, кому по той или иной причине суждено умереть молодыми, на самом деле не умирают — потому что все части их тела можно использовать для облегчения страданий других людей. Одно дело — быть донором органов после своей смерти, и совсем другое — знать, что каждая, даже самая малая часть тебя спасёт жизнь другого человека. Вот в таком мире мне хотелось бы жить.

Коннора пробирает дрожь — он впервые замечает, какой в кафе холод, должно быть, кондиционер пашет на всю катушку. Коннор и сам не прочь бы жить в мире, описанном Рейншильдом, но... нынешний мир — совсем не такой, о каком мечтал Рейншильд.

— Конечно, возникнут этические проблемы, — продолжает Рейншильд. — Вот почему я основал организацию для изучения этических вопросов, связанных прогрессом в этой области медицины. «Граждане за прогресс», как я назвал эту организацию, будут стоять на страже и не допустят злоупотреблений новой технологией. Они станут совестью, следящей за тем, чтобы всё шло по верному пути.

Коннор останавливает видео и пытается осмыслить то, что узнал.

— Ни черта себе! Значит, он основал «Граждан за прогресс», чтобы охранять мир от того, что создал сам!

— А оно стало тем самым монстром, которого он боялся!

Коннор вспоминает то, что учил в школе. Оппенгеймер, учёный, создавший первую атомную бомбу, в результате сделался самым большим её противником. А что если и с Рейншильдом случилось то же самое: он начал выступать против расплетения и ему заткнули рот? Или ещё хуже: ему вообще не дали этот самый рот раскрыть? Даже Адмирал — и тот не помнит этого человека; из чего следует вывод: Рейншильд уже тогда либо ушёл в тень, либо кое-кто позаботился о том, чтобы учёный не смог открыто выступить против Соглашения о расплетении.

Лев снова нажимает на кнопку, и клип идёт дальше — там ещё несколько секунд, в течение которых Рейншильд наивно-радостно вещает о блестящих перспективах своего детища:

— Это лишь начало. Когда нам удастся регенерировать нервную ткань — вот тогда мы сможем регенерировать всё что угодно. Вопрос времени.

Его улыбающееся лицо замирает — интервью окончено. Коннор ничего не может с собой поделать: он чувствует огромную жалость к этому человеку, тайному отцу расплетения. Своими добрыми намерениями он вымостил дорогу даже не в ад, а куда-то ещё дальше, в окончательное запределье.

— Да, ничего себе... — бормочет Лев. — Но... ты вроде говорил, что стоит нам узнать всё про этого человека — и мы сможем изменить жизнь. Так вот: каким образом эта информация поможет остановить расплетение? Даже если бы все поголовно узнали про этого Рейншильда — ну и что?

Коннор с досадой трясёт головой.

— Должно быть что-то ещё, чего мы не знаем!