Читаем Разговоры полностью

— А что же это одно, в чем вы видите причину и следствие?

— Человек.

— Сам человек не виноват, другой человек виноват.

— Пожалуйста, знаем, наизусть знаем вашу столичную прибавку. «И я таким когда-то был».

— Что же вас вылечило?

— Водка.

— Вы стали пить? Не поверю.

— Не я стал пить, а увидал вокруг себя, как пьют.

— Ну и мы тоже знаем вашу помещичью прибаутку. «Водка, водка». Ведь нужно тоже иногда забыться.

— А! Вот оно самое любимое слово! Не забыться, а проснуться надо.

— Не очень-то приятно просыпаться, когда наяву и холодно, и голодно.

— «Холод» надо измерять не температурой…

— А чем?

— «Голод» — не тем, что съедается.

— А чем же?

— А тем, мог ли бы он протопиться, мог ли бы прокормиться.

— Очевидно, не мог бы, коли не может.

— Ну, цифру того, что он мог бы, вы найдете не в его дому.

— А где же?

— В винной лавке.

— Ну уж этому я никогда не поверю. Я понимаю, говорить о растлевающем влиянии пьянства на здоровье, на нравственность, наконец, видеть в пьянстве один из факторов экономического разорения, сказать, что человек пьяный не может работать; но измерять пьянство рублем, это теория, это для отводу глаз, это ваше помещичье упокоение на лаврах барства. Так легко сказать: ничего нельзя сделать.

— Теория!.. Ах вы, городской практик!

— Ругаться можете, а только это не доказательство.

— Что ж мне с вами делать, если вы не хотите цифрам верить.

— Я не говорю, что не поверю цифрам, а я только говорю, что если бы я, например, отказался от театров и иных развлечений, то вряд ли бы это составило такое увеличение моего достатка, о котором бы говорить стоило.

— То вы, а то крестьянин. Я вам одну цифру скажу. Есть у нас село Мучкап, одно из самых крупных и зажиточных в уезде. За этот год оно не внесло ни одного рубля земских повинностей.

— Большая недоимка?

— 30 тысяч.

— Плохой год?

— Уж я вижу, — вам хочется сказать: «Край родной долготерпенья, край ты русского народа». Не правда ли?

— Вы знаете, что я не славянофил.

— Да, но в вопросах экономических часто, как во время наводнений, на одном холме спасаются славянофильские агнцы и анархистские тигры.

— Позвольте, я еще меньше анархист.

— Что верно для крайностей, то верно и для промежуточных инстанций.

— Ну так я, как промежуточная инстанция, без слезливости, но и без ярости спрошу вас: как же можно в плохой год ставить в укор невзнос податей?

— Не отвечаю на ваш вопрос, потому что это теория, а ведь вы, кажется, любите практику? Продолжаю, что не кончил. Знаете ли, сколько это самое село Мучкап в тот же «плохой» год выпило водки?

— Сколько?

— Сто пятнадцать тысяч.

— Чего?

— Рублей.

— Это цифра!

— Если бы каждый вместо штофа выпивал полштофа, то у них бы в три года был общественный капитал в сто семьдесят пять тысяч рублей. Да отнесите на приход убытки от пожаров.

— Вероятно, большое проезжее село?

— Да.

— Ну так не одни местные пьют…

— Ну положите вдвое, — в шесть лет сто семьдесят пять тысяч. А знаете, сколько пропил наш уезд?

— Сколько?

— Миллион семьсот тысяч. Это тоже «цифра», не правда ли? А хотите знать профессию? Лет пятнадцать тому назад было полмиллиона.

— Больше чем в три раза! Но ведь водка вздорожала.

— Так ведь я говорю не о выпитом, а о пропитом. А занимательно тоже, что министерство финансов, получившее с уезда полмиллиона за продажу водки, выдало ему тридцать тысяч на борьбу с пьянством.

— Это — туманные картины?

— Весьма туманные. Что ж, вам, может быть, хочется продолжать вместе с Тютчевым: «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя»?

— Я же вам сказал, что я не славянофил. Что же, по-вашему, делать?

— Что вообще делать, это огромный вопрос, а в данном случае земское собрание постановило закрыть в этом селе школу и больницу.

— Это опять уже несправедливо.

— А более справедливо, по-вашему, чтобы больница и школа оплачивались другими плательщиками?

— Безвыходные вопросы.

— А зачем же вы их вперед решаете?

— Я не решал вперед.

— Ну да, вы данный случай не решали, потому что и не знали о нем, но вы решали принципиальный вопрос о том, что виноват не сам человек, а виноват другой человек.

— Послушайте, у меня голова в тисках.

— А, вот видите, горизонты-то не так просторны, как кажутся.

— Нет, знаете, монополия — это ужасная вещь.

— А что ж вы думаете: не было бы монополии, не пили бы?

— Ну а если бы наложить какую-нибудь узду на самую продажу, как в Швеции? Там сиделец, который продал меньше вина, получает награду.

— А у нас получает награду сиделец, который продал больше вина. Под праздник ведрами продает: винная лавка в праздник закрыта, а на улице перед избами бабы стоят и проезжих заманивают бутылками.

— «Аграфена — Сирена»?.. Так нужна культурная работа. Нужна борьба, нужны общества…

— На общества у нас, вы знаете, косятся. Пироговский съезд предлагал устроить помощь голодающим — не разрешили.

— Так Пироговский съезд! Я был в Петербурге тогда, когда его закрыли. Когда они такие глупости говорили, что без конституции касторка не будет действовать!

— Уверяю вас, что можно глупости говорить, а дело делать.