Читаем Разбойник полностью

Когда священник попросил кольцо, вперед вышел Мердок, держа в руках маленькую деревянную шкатулку с таким видом, словно он нес им Священный Грааль. Открыв шкатулку, Блэквелл взял с черного бархата кольцо из белого золота, украшенного единственным бриллиантом в форме слезы. Ну да, слезы, если Голиаф когда-то плакал. Или, может, Циклоп. Массивный алмаз был не белым, а серебристо-серым, и он ловил каждый оттенок бледного света, льющегося из окон часовни, а его блеск подчеркивался более темными тенями, которые делали его еще ярче.

– Какое красивое! – прошептала Фара, протягивая ему дрожащую левую руку.

Блэквелл поднял кольцо в затянутых черной кожей перчаток пальцах, чтобы оно поймало свет.

– Серые бриллианты – самые редкие и дорогие в мире, – промолвил он. – Мне показалось уместным преподнести его вам.

Если бы сейчас не был разгар ее свадебной церемонии, Фара не преминула бы фыркнуть. Ясное дело, он вообразил, что жена Черного Сердца из Бен-Мора должна иметь какое-то неприлично дорогое кольцо, чтобы продемонстрировать его богатство и власть всему миру. Впрочем, какой бы ни была причина, Фаре следовало признать, что она будет рада носить его, потому что у нее никогда в жизни не было ничего, столь же красивого и ценного.

– Что ж, поскорее нацепи эту проклятую штуку на ее чертов палец, парень, иначе мы тут все передохнем с красными рожами, если будем вынуждены еще дольше сдерживать дыхание.

Нетерпеливая подсказка Мердока разрушила гипнотическое очарование кольца, и Дориан внимательно посмотрел на ее вытянутые пальцы.

Священник вздрогнул от ругани старика, а Блэквелл бросил на него мрачный взгляд, но все наблюдали за происходящим в зачарованном молчании, пока Дориан готовился. Зажав кольцо и бриллиант между большим и указательным пальцем, он легко надел его на руку Фары, едва коснувшись ее своей кожаной перчаткой, прежде чем опустить кулак.

Фара поняла, что сам Дориан решил воспользоваться привилегией мужа, отказавшись от обручального кольца, так что церемония продолжилась. Ее память вернулась к другому венчанию, в другой маленькой и пыльной церкви. К тому, на котором присутствовали только две души, пожелавшие связать свои судьбы воедино. Фара была рада, что нынешняя церемония оказалась христианской, а не более архаичной, как у них с Дуганом. Она не смогла бы сказать тех слов другому.

– Берешь ли ты эту женщину в законные жены…

«Ты кровь от крови моей и кость от кости моей…»

Произнесенное Блэквеллом «беру» было более решительным, чем ее. По сути, когда Фара произносила эти слова, она вполне могла бы отвечать на вопрос вроде: «Не возражаете ли вы против того, чтобы сесть рядом с маркизом де Садом и потолковать с ним о литературе?»

Тем не менее это имело значение, и не успела Фара опомниться, как священник объявил их мужем и женой. Заключительные слова, которые ее муж прочитал из Библии приглушенным голосом, вызвали в ней легкий шок страха и желания.

– «…и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть»[11].

«Я тело свое отдаю тебе, чтобы мы двое могли стать одним…»

«Одна плоть», – сказано в Библии. Соединенные. Верные друг другу.

Праведные слова вызвали влажный прилив тепла, который, как грех, распространился между ее ног. Этой ночью они соединятся не только словами. Их тела будут двигаться как одно. Разумеется, такие мысли кощунственны в церкви. Фара искоса посмотрела на темную фигуру Дориана. Конечно, когда выходишь замуж за дьявола, что там одна-две кощунственные мысли!

– «…что Бог сочетал, того человек да не разлучает»[12].

«…И душу свою отдаю тебе до конца наших дней».

– Аминь, – сказал Дориан.

– Аминь, – эхом отозвались собравшиеся.

– Видите ли, мистер Блэквелл, эта часть канона не требует заключительного «аминь», – заметил священник.

– Для меня требует, – возразил он.

– Что ж, в таком случае… вы можете поцеловать невесту.

Дориану понадобилась целая вечность, чтобы приподнять ее фату. И еще одна – для того, чтобы склониться к ней, причем оба его глаза хоть и отличались на вид, но каждый был полон решимости.

Фара была абсолютно неподвижна, как будто даже легкое подергивание века могло заставить его передумать. Оба довольно тяжело дышали, причем вдохи Дориана казались глубже, чем ее. От него пахло мылом и пряностями с легким оттенком древесного дыма, как будто адское пламя опалило его отлично сшитый костюм.

Губы Дориана приоткрылись, и его легкое дыхание порывами нежного ветерка коснулось ее рта. В его глазах Фара увидела тоску. Сомнение. Потребность. Панику. И она сделала то, что ему было нужно: сократила узкое пространство между ними легким движением шеи и прижалась губами к его губам в целомудренном, но великолепном поцелуе.