Читаем Рассказы о полностью

Ужинали за тремя столами, с дворецким в белых перчатках и слугами, возле приборов стояли таблички с именами. Меня подвели к тому, где значилось «Леонардо». Я полюбопытствовал, почему именно так, хозяин спросил, а как, и, услышав anatolynaiman, сказал, что он что-то такое подозревал, когда Джозеф по телефону назвал мое имя, но через океан было неважно слышно, и он подумал, что lynaiman ближе всего к leonardo. За моим столом сидели еще две итальянские пары, из театрального мира, как они мимоходом бросили: они принялись расспрашивать меня о московских театрах. Мои ответы были неприлично скудными, я решил перехватить инициативу и спросил, играют они или ставят спектакли. Скромный ответ был, что, скорее, финансируют. После ужина перешли в залу, где там и сям, например, на рояле, но также и на скамеечке для игры в четыре руки, стояли разнообразные напитки в бутылках, мне хотелось думать, венецианского стекла. Вечер покатился по рельсам, одна из которых была условно феллиниевской, то есть у дам в треугольниках декольте, а у мужчин в овалах лысин стала густеть краснота и сквозь нее просвечивать возраст; другая же – условно русской с элементами братания и приобнимания, в которых застрельщиками были, естественно, мы двое, а остальные присоединялись стремительно и с южной горячностью. Хозяева взяли с меня слово, что когда бы я ни появился в Венеции, я остановлюсь только у них. Я обещал при условии, что в Москве они будут жить только у меня. Бродский по-русски спросил, где, в какой из трех комнат моего панельного дома с экономной планировкой квартир; я ответил, что раскладушка решает любые проблемы. Мой друг-англичанин предлагал в любое время приезжать к нему в имение и в подтверждение дал визитную карточку, на которой его имя и титул занимали три строчки. Небеременная оказалась директором женского издательства и спросила, кого из русских писателей-женщин, кроме Татьяны Толстой, я могу ей рекомендовать. Мне показалось, что я отвечу очень остроумно, если скажу, что у меня на примете есть несколько писателей-гермафродитов, и сказал; а она сказала, что надо подумать, а сейчас за эту идею, во всяком случае, выпить.

Следующее утро, как говорится, в упор не узнавало предыдущего дня: сосредоточенность, деловитость, четкое расписание. Английские товарищи опять взялись за свое, но на фоне двух интервью, которые одно за другим дал Бродский, серии фотографий в журнал, для которых он, быстро переходя с места на место, позировал, делового письма, написанного на стойке бара под отхлебывание кофе, и нескольких телефонных звонков, они выглядели заурядными бомжами-распаденцами. В полдень ему надлежало представлять русскую поэтессу по случаю выхода книжки ее стихов в Италии. Много лет назад в Ленинграде другая поэтесса, рычавшая на мир, как дикая кошка, говорила, что стихотворение, будучи нарушением сущего, должно восприниматься сущим как преступление, а если нет, то нет и поэзии. Она была талантливая, но главное, она была максималистка, и это делало ее стихи бо́льшими, чем сделал бы один талант. Преступление не преступление – дело вкуса, но что-то в мире должно стать не так, как было, пока в нем не было стихотворения. У этой, переведенной на итальянский, стихотворение не значило н и ч е г о, ничего не происходило, пока слова стекали от первого к последнему, ничего не менялось, когда перелистывалась страница. На мостике перед входом в помещение, отведенное для действа, я сказал, что погуляю, встретимся после, а он, докуривая сигаретку, пробормотал: «Ничё-ничё, у нее можно вытащить строчку-другую», – уговаривая самого себя.

Нет, вчерашний день был повеселей, а если не валять дурака, то вчерашний день – был, а сегодняшнего – не было. Позднее я рассказывал об этом Тане Литвиновой, и она подхватила: «Он о чем-то говорит, о чем угодно, куда-то идет, курит, ест, и я испытываю наслаждение. А потом он вдруг произносит: «Во вторник день рождения у моего друга Октавио Паса», – и взгляд у него на минуту останавливается, и я не понимаю, почему это говорит он, а не кто-то другой». Мировая слава требовала исполнительности в жанре и регламенте, определяемых ведомством по культуре.