Читаем Рассказы о полностью

Но что любимый, он помнил всегда, и ценил как мало что на свете, и хранил эту память бережно и целомудренно. В сочетании с сознанием значительности, какой он обладал в последние годы, это породило апломб непререкаемого, единственно верного суждения об Ахматовой; в сочетании с весом, приобретенным в литературном мире, – некоторый, на мой взгляд, перекос в формировании публичного представления о ней. Здесь я решаюсь сказать то, что намеренно опустил в «Рассказах о Анне Ахматовой». Тогда, после 20 лет утверждения официального ее образа, сконструированного из нескольких простых, грубо пригнанных узлов, пусть и расшатанного герценовски непримиримыми, опровергавшими каноническую ложь «Записками» Лидии Чуковской, невозможно было рассказать о личном характере отношений с Ахматовой так, чтобы это хоть в малой степени не отдавало личной выгодой. Автор «Рассказов» взялся почти ниоткуда: какой-то переводчик романской поэзии, когда-то по случаю сотрудничавший с Ахматовой над переводом лирики Леопарди, вот и всё.

Между тем наши отношения складывались необычно и остро. Го́да с 62-го-63-го она стала вполне доверять мне, и в наших разговорах, или, как тогда не по-людски, казенно стали говорить, в общении, появилась конфиденциальность. В то время она интенсивно вспоминала свое начало, возвращалась к обстоятельствам и событиям пятидесятилетней давности, к атмосфере ранней молодости. Дух нашего поэтического поколения, конкретно нашей четверки, творческий, жизнерадостный и энергичный, скажу аккуратно и основываясь на несомнительных наблюдениях, напоминал ей об ее 10-х годах прямыми и непрямыми соответствиями. По некоторым признакам, в частности по неоднократным сравнениям того, как, например, одевался, или вел себя, или реагировал я, с теми или другими друзьями молодости, считаю, что во мне она находила еще и внешнее сходство с ними. Это подтвердилось, между прочим, через несколько лет, когда Аманда Хэйт, начиная курс лекций о поэзии Ахматовой, выставила перед английскими студентами фотографии людей, так или иначе близких поэтессе, начиная с гумилевской и кончая моей: ткнув в меня, они запротестовали: «Этот уже был», – и показали на известного персонажа 10-х годов.

Все это (и, разумеется, то, никакими наблюдениями и анализом не учитываемое, что приводит к творчеству) вдохновило ее на стихи, в которых она разыгрывала любовный роман, воспроизводивший в обращенной назад перспективе и отражавший в старых зеркалах ряд реалий нашего с ней единого многомесячного, хотя и разорванного на отдельные фрагменты, разговора, конкретного, всегда немного таинственного, мерцающего, исполненного искренности, чувства, лукавства, напрягаемого внезапным конфликтом, согреваемого быстрым примирением. Некоторые стихи из тех, что я тогда писал, она приводила к знаменателю своих собственных: например, на мои, начинавшиеся «После последней ссоры больше уже не мучь», адресованные третьему лицу, откликнулась ответом «Кто тебя мучит такого», включив их тем самым в «наш», слышимый ею, диалог. Уже тогда до меня доходили слухи, объясняющие наши с ней отношения по схеме, рисуемой желанием мерить всех по своей мерке, как правило, увы, пошло-подлой и, само собой, раскрашенной грязным воображением. Впоследствии я видел что-то в этом роде даже напечатанное, правда, в сочинениях мерзейших насквозь, а не именно на этот счет.

Естественным свойством таких отношений была своеобразная их короткость, бо́льшая интимность, взаимное понимание каких-то вещей с полуслова. Намеки, понятные обоим, шутки, ссылавшиеся на какие-то прежние. Возможно, Иосиф, при его установке всегда быть первым, немножко к этому ревновал: пару раз был застигнут на наивном коварстве. Однажды мы втроем подходили к лифту, и вдруг он сказал с невинным выражением лица и интонацией: «Ой, Толя, а покажите, как Анна Андреевна входит в кабину». А входила она, сперва сосредоточенно глядя перед собой в пол, потом делала грузный шаг внутрь и сразу поднимала глаза на зеркало, уже успев чуть вытянуть вперед губы и приподнять подбородок. И я это как-то раз перед ним изобразил. Она обиделась ужасно, несколько дней едва со мной разговаривала.