Читаем Рассказы (binoniq) полностью

Курить-то как хочется… Почему-то я обрадовался. Знал, что это нехорошо и гадко. У соседа корова сдохла — мелочь, а приятно. Причал опустел. Осталась лишь укутанная женщина, да её спутник, о чём-то говорящий с водителем самосвала, стоящего вдалеке. Курево у них есть… Надо бы преодолеть неудобство и сдвинуться с места, но было лень. Отчего-то знакомой казалась спина высокого человека, говорящего с шофёром. Рядом с ними, тормознув со скрипом, остановился ещё один грузовик. Отчаянно хлопнув дверцей, из него выкатились два колобка, два толстеньких человечка и присоединились к беседе. О чём они говорят? И где я видел этого высокого, с чуть опущенной головой, расставленными широко ногами. Нет, когда я шатался здесь с моим дражайшим библиотекарем, я его не приметил…

Разговор накалялся. Явно мой высокий знакомец хочет нанять машину. Вещей и груза у него, правда, нет…

И тут я услышал хриплый выкрик:

— Да люди вы или не-ет!.. Люди или не-ет!..

И я сразу вспомнил, где встречался с хрипло кричавшим на причале человеком.

* * *

Машина ревёт по узкому лесному коридору, порой она резко уходит вниз, и мы бодаем лобовое стекло, но скоро откидываемся обратно на выпирающие пружины сиденья. Я сижу, как и полагается командиру, в центре. Слева — внимательный и молчаливый Колян, справа Серёга, постоянно бьющийся о все выступающие части (где он только их находит?), что, впрочем, не мешает ему болтать без умолку. Колян только внимательно слушает нас, цепко держа руль и выставив локоть в окно. Машина идёт по лесной дороге, заросшей, но всё ещё связывающей дальние точки с полком, а мы возвращаемся туда налегке, сгрузив кабель и ящики под пломбами, громыхая в кузове бочкой из-под соляра.

— А знаете, что нам Сизов рассказывал? — говорит Серёга. Сизов — это наш прапорщик, которому принадлежит бочка, а Серёгин вопрос не требует ответа.

— Во время войны вот здесь выгружали немцев на баржах, охраны никакой, а давали им только план по вырубке и сплаву. Выполните, дескать, план, тогда и будут соль, продукты, а нет — как знаете. И вот начали аккуратные немцы валить лиственницу и аккуратно вязать из неё плоты. Выгонят плот на середину, а он тонет. Снова сделают, а он тонет. Невдомёк было, что лиственница-то тонет…

Мы смеемся. Нам почему-то не жаль этих немцев, мы вообще не воспринимаем их как реальных людей, как никому не жаль римлян или персов, которые гибли там в своих персиях, как мухи, и входили в учебники истории толпами с нулями — 1000, 10000… Нам почему-то совсем их не жаль, хотя за два года мы узнали, как хреново сидеть в этих лесах, когда мошка залезает даже в сапоги, и дальше, через портянки. Но всему есть конец, и то, что нас троих держат здесь лишних два месяца — гораздо важнее каких-то пленных немцев.

— Да, мошка… — продолжает рассуждать Серёга, — мошка — существо некультурное. Вот, скажем, комар — это культурное животное — у него есть хоботок. Правда, один салага озверел от них однажды настолько, что ловил, отстригал хоботки и отпускал, а то резал им задницы и заставлял изображать лошадь Мюнгхаузена — но это у него по молодости. Мошка же, в отличие от интеллигентного комара, хобота не имеет, а имеет одно сплошное хавло, как выразился наш общий друг Сухоруков. И то, что она выгрызает у вас в коже дырку вместо того, чтобы, подобно комару, получить свою порцию…

Сухоруков действительно наш очень большой друг — я с ним был в одной учебке и попал в один полк. Как и мы, он воет от всяких задержек, рвётся домой в Киев и греется вместе с нами на солнышке за поселковой больницей.

Но сегодня Сухоруков остался в полку. Перед нашим отъездом он самолично притащил сухпай и доверительно (как сегодняшний помначкара) рассказал все новости района. Про то, как бегут из соседних зон, как поэтому бегают (язык на плечо) по тайге наши вэвэшники, что комполка получил телеграмму от дочери, не прошедшей по конкурсу в институт, и по этому поводу имеет весь штаб, и что на днях у реки нашли казённую «Казанку» без всякого наличия в ней рыбинспектора, его барахла и штатного рыбинспекторского «Макарова». Нашему общему другу Сухорукову было явно скучно, и он тянул время, лишний раз проверил автоматы — ездить без оружия у нас запрещалось — и наконец тоскливо вздохнув, отпустил с Богом.

И вот мы едем обратно по таёжной трассе, где-то рядом река, в лесу влажно и жарко, а здесь какая-никакая скорость, и комаров нет.

— Так, выгрызает эта зараза кусочек кожи, — кипятится Серёга…

Мы всё это давно уже слышали, но не останавливаем его. Мы любим Серёгу. Он как переходное звено в нашей компании, без него мы бы сразу переругались. Колян слишком правильный, а я разгильдяй, несмотря на две мои лычки. Меня и из института вытурили за разгильдяйство, и два лишних месяца торчу здесь из-за собственной лени — можно было, ведь можно было извернуться…

— Всё, — замучили вы меня, ребята, — беззлобно говорит Колян и тормозит машину, — пора чифирь пить.

Старики, мы перед выездом на природу вытрясли из поваров половину наличного чая.