С десяток матросов кинулись поднимать с палубы пленных. Поднялась возня, раздалось фырканье, добродушный сдержанный смех. Смеялись и французы и наши. Поднять русских матросов никак не удавалось. Те, как параличные, подгибали ноги, валились на палубу.

— Это заговор, господин лейтенант, — с чуть заметкой улыбкой сказал приезжий офицер.

— Ах, канальи! Я их проучу! — Лейтенант закусил тонкие губы. Принести железа — и кузнеца сюда!

Русские моряки были закованы в цепи и посажены в карцер на хлеб и воду.

Пленных продержали в кандалах два дня.

После этого случая пленные все время оставались на корабле, и старший офицер еще суше и неприязненней относился к ним.

5

Зима в этом благодатном климате прошла быстро, и в конце марта союзная эскадра стала готовиться ко второму походу на Камчатку. Общественное мнение союзных держав было оскорблено поражением, понесенным сильною эскадрой союзников при попытке овладеть Петропавловском, гарнизон которого был немногочислен и плохо вооружен.

На этот раз силы неприятеля были значительно увеличены. На Камчатку шло пятнадцать боевых кораблей с общим количеством артиллерии до четырехсот пушек. Два вооруженных парохода были отправлены вперед, чтобы нести дозорную службу у берегов Камчатки.

Однажды по всей эскадре засвистали боцмана, люди пошли ходить вокруг кабестанов[35], корабли оделись парусами и, кренясь, принимая крепкой скулой крупную океанскую зыбь, пошли на север.

С этого дня Удалов резко переменился. Он не отвечал на шутки приятелей-моряков, по старой памяти ожидавших от него острых и метких ответов. По вечерам, вместо того чтобы, собрав вокруг себя кружок слушателей в уютном уголке, между двумя пушками, восхищать их длинными сказками и историями, он сторонился людей. Теперь, прикорнув у бушприта, он проводил долгие молчаливые часы, тоскливо глядя на север, туда, куда неуклонно шли вражеские корабли. Это настроение Удалова французские матросы быстро заметили и решили, что причиной его было опасение — не заставят ли пленных сражаться против своих. Жозеф и другие матросы успокаивали его на этот счет, но он только безмолвно махал рукой и, не слушая, с тоскливым видом отходил в сторону.

Однажды, когда он стоял у борта, глядя вдаль, к нему подошел Усов. Облокотясь рядом, выколотив трубку, старик помялся, покряхтел, видно затрудняясь начать разговор, и наконец решился.

— Ты тово… парень… — сказал он, — замечаю я, ты малость не в себе. Матрос ты боевой, а будто заскучал, а?

Непривычная ласка зазвучала в хриплом голосе старого моряка.

Удалов молча указал рукой вперед. Кильватерной колонной шли могучие корабли (бриг шел во второй колонне, параллельным курсом). То вздымаясь на крупной волне, то припадая в разломы, корабли пенили океан. Высились, вздуваясь, многоярусные башни парусов, темнели квадраты бесчисленных пушечных портов, и от корабля к кораблю бежал белый пенистый след.

— Нда-а! — крякнув, промычал старый боцман.

— Чать, мы русские люди. Душа болит… — глухо сказал Удалов.

Боцман опустил на глаза седые брови и понурил голову.

Заметил настроение Удалова и старший офицер. Однажды во время учебной тревоги он остановил пробегавшего мимо Удалова и крикнул, щуря глаза в холодной улыбке:

— Семен!

— Яу! — по привычке отвечал Удалов, останавливаясь.

— Во время артиллерийской тревоги ты и твои товарищи назначаетесь к орудиям подавать снаряды.

Удалов побледнел и молча смотрел в ехидно улыбающееся лицо лейтенанта.

— Невозможно! — сказал он, тряхнув головой.

— Но, но! — прикрикнул старший офицер и, отойдя к другой стороне мостика, заорал на марсовых, у которых заела снасть.

Удалов медленно пошел к своим, кучкой стоявшим у орудия.

— Что он сказал? — мрачно спросил Усов.

Удалов перевел слова старшего офицера. Ребята переглянулись.

— Экие дела, господи прости! — тяжело вздохнул Попов.

— Не будет этого, хоть шкуру сдери! — сквозь зубы пробурчал Бледных.

— Что делать, господин боцман? — обернулся к старику Попов.

Усов задумался, почесывая затылок. Удалов молчал. Лицо его было сурово, голубые глаза сосредоточенно глядели в палубу. Он тряхнул головою и глянул на товарищей.

— Вот оно как… Вроде на мертвом якоре… Я так считаю — себя не жалеть, перед врагом не страмиться, против своих не идти, лучше в петлю. Так?

Ребята молчали, но молчание это красноречивей всяких слов говорило об их решимости. Удалов трудно перевел дух, облизнул губы и сказал тихо и застенчиво:

— Ежели помирать надо, я желаю первый пример дать…

В одно сумрачное утро, как только развеялся туман, с борта увидели еще далекие, чуть отделяющиеся от моря очертания камчатских гор.

На судне пробили пробную боевую тревогу и тут же дали отбой; люди были отпущены и столпились на баке, глядя на далекие снежные вершины.

Удалов, привалившись к борту, долго смотрел на родную землю, тяжело вздохнул, снял бескозырку, перекрестился и стал проталкиваться от борта. Его пропускали, не обращая на него внимания. Все жадно смотрели вперед. Удалов, никем не замеченный, поднялся по вантам на несколько веревочных ступенек и кинулся за борт.