Читаем Рассказы полностью

— Не знаю, с чего это им стукнуло — пели они под гитару, да вдруг говорят: "Надо Феоктисте испанский серенат сыграть". Майор Красин услыхал. "Не ходи, говорит, Керн, она тебя кипятком ошпарит". А он отвечает: "Вы, аспиды, благородство чувств не можете понять. Я ей спою, она разнежится и Платошу завтра тиранить не будет". Тут Красин чего-то с Хрящевым заспорили, а они встали и в мундирчике, как были, шмыг во двор. Я за ними — мол, ваше благородие, как бы не простыли, не ровен час. А они мне: "Молчи, ар-рнаут, у меня в груди палящий огонь". И к палисаднику, Феоктисте Романовне под окошко-с. Я за ними — и говорю: "Ваше благородие, мороз жестокий, струны железные, неравно ручки изволите ознобить-с". А они на меня гитарой: "Отыди от меня, сатана!" Ну, известно, человек пьяный, промахнулись — да на палисадник гитару и насадили-с. Звон пошел ни с чем не сообразный-с…

— Постой, не мою ли гитару-то? Палисандровую?

— Вашу-с, Платон Иванович, — с грустью подтвердил Василий.

— Ай, вот не было печали-то! — завздыхал бедный есаул. — Ну-ну, дальше-то что?

— Ну, как, значит, их благородие гитару разбили, вовсе на меня рассердились. "Из-за тебя, варнак, искусство погибает! Ну ничего, я голосом, без кампанимента, ее сражу". И как заорут несуразно: "Ночной зефир струит эфир!" А Феоктиста Романовна, видать, не ложились еще — как закричат в форточку: "Это что за разбой, это что за погром в моем доме?" Ну, словом, поехали-с. Я — к поручику: мол, идем скорее, ваше благородие, нехорошо, мол. Ну и увел их от греха.

— Вот беда-то какая! Что же делать-то, Вася? Ты бы хоть придумал чего.

— Я и то все утро голову ломал.

— А может, я в постели останусь? Заболел, мол.

— Хуже будет, барин: разлютеет совсем. "Допраздновался, скажет, адъютант!" Хуже будет-с

— Ну, беда! А гитара где же, Вася?

— А гитара на частоколе. Висит-с.

— Так и висит?

— Так и висит-с. Снимать никак не дозволяют-с. "Пусть, говорит, посмотрит господин адъютант, что они в честном доме произвели".

— Ах ты, господи! Ну, давай, Васька, одеваться. Семь бед — один ответ.

Вася взялся за мундир есаула и вдруг вспомнил:

— Ваше благородие! Простите великодушно, совсем было запамятовал-с. Жандарм от генерал-губернатора приходил. Приказали явиться к одиннадцати часам.

— Экой ты, братец, болван! — встревожился есаул, мигом вскакивая с постели. — Сейчас сколько времени?

— Десять, ваше благородие.

— Экой ты, братец! Давай скорей!

— За разговором запамятовал-с, ваше благородие, шел ведь вас будить-с.

Есаул заставил Василия вылить ему на голову ведро холодной воды, растер мохнатым полотенцем свое мускулистое тело. Оделся и, подтянутый, направился к выходу. В коридоре его встретила грозная хозяйка.

— Ты что же это, друг ситцевый! — начала Феоктиста.

Но есаул с неожиданной для него твердостью отвечал:

— Прошу прощения. Не имею времени для беседы. Срочно вызван по делам службы-с.

— Ну, иди, пожалуй, ужотко вернешься… — как нашалившему мальчику пригрозила Феоктиста.

Но Платон Иванович, не слушая, устремился к выходу и быстрым шагом направился к дому его высокопревосходительства.

Муравьев, генерал-губернатор Восточной Сибири, принял есаула в рабочем кабинете при своем чиновнике по особым поручениям Струве. Он сидел в кресле перед обширным столом и, чуть подергивая левой щекой, следил, как Струве, капая расплавленным сургучом, запечатывает пакет. Лицо губернатора кривила гримаса недовольства. У него всю ночь ныла рука, раненная на Кавказе. Он не выспался и был не в духе. При входе Мартынова губернатор обернулся к нему, морщась от боли, и бедный есаул, отнеся недовольную гримасу на свой счет, почувствовал, как робость охватывает его, сковывая движения.

"Чем, бишь, я провинился, батюшки мои!" — подумал Мартынов, печатая шаги и становясь во фронт перед грозным генералом.

— Есаул Мартынов. Имею честь явиться по вашему приказанию! — громко, не рассчитав силы голоса, прокричал есаул. Почувствовав это, он окончательно струхнул и, сделав бессмысленную мину, "ел глазами" начальство.

Но Муравьев, к удивлению есаула, вдруг смягчил выражение лица и сказал ему:

— Оставим формальности, есаул. Зная вашу исполнительность, закаленность и умение путешествовать в суровых условиях, я вызвал вас, чтобы дать вам поручение чрезвычайной важности. Сядьте, есаул!

Мартынов издал горлом неясный звук и с неподвижным лицом, держа по форме на согнутой левой руке фуражку, присел в неудобной позе на краешек стула, не спуская напряженного взгляда с губернатора.