Читаем Рассказы полностью

В тот день на истории Владимир Николаевич рассказывал нам про походы Святослава. Слышали, как Владимир Николаевич рассказывает? Все будто в кино видишь: и красные щиты дружинников, и железные шлемы с переносьями, и тяжелые копья с наконечниками из булата. А впереди — сам Святослав. Панцирь у него тусклый, изрубленный, ручищи до плеча голые — это чтобы легче работать мечом. Как рубанет половца, так с одного раза от плеча до пояса. Вот как рассказывает Владимир Николаевич. Потом в учебник и заглядывать не надо, все само собой запоминается.

У Владимира Николаевича вместо левого глаза черная повязка и вся левая половина лица в шрамах. А волосы совсем белые, хотя он и не особенно старый. Это оттого, что он был на фронте. Однажды мы попросили его рассказать про войну, но он пожал плечами и сказал, что по программе мы до войны дойдем только в девятом классе.

— Князь Святослав спал прямо на сырой земле, накрутив на руку повод своего коня. Шлем он надевал перед самым боем, а иногда и совсем не надевал. Ел из деревянной миски, которую возил в мешке, притороченном к седлу…

И вдруг я перестал видеть Святослава и дружину, потому что Борька приподнял крышку парты, сунул руку в портфель и вынул из него здоровенную желто-бурую грушу. У меня даже слюнки потекли, потому что я знаю эти груши. Борька меня однажды угощал. Они растут у них в саду и, когда кусаешь, прямо брызгают соком.

Вынул Борька грушу из портфеля и повернулся ко мне спиной. Заслонил. Значит, один съесть хочет. Вот тебе и товарищ! Позавчера, когда я приносил семечки, я ему честно отсыпал полторы горсти и потом еще добавил немного. А он грушу один хочет съесть. Еще и заслоняет.

Я так обозлился, что ткнул Борьку кулаком в бок.

— Ты чего? — прошипел он.

— Дай откусить.

— Чего откусить? — спросил Борька.

— От груши.

— Вот чудак! — прошептал Борька. — И никакая это не груша, а граната.

— Какая граната?

— Самая настоящая. Боевая, — сказал Борька.

Я сначала даже не поверил.

— А где ты взял?

— Нашел в землянке, — сказал Борька. — В той, у Волчьих Ворот, знаешь?

Я опять не поверил:

— А ну покажи!

— Не лапай, не твоя, — сказал Борька и оттолкнул мою руку локтем.

— Врешь ты все, Борька, — сказал я. — Ту землянку я знаю, как свою комнату. Мы ее с Гришкой всю облазили. Там сейчас даже винтовочной гильзы не найти.

— Вы не нашли, а я нашел, — сказал Борька.

Вот везет человеку! Когда мы выковыривали из глинистой кручи пули на старом стрельбище, я нашел только три штуки, и то какие-то сплющенные, похожие на мелкие уродливые грибы… А Борька раскопал одиннадцать штук, тяжелых, блестящих и совершенно целехоньких, будто их только что вынули из патронов.

— Борька, — прошептал я, — дай посмотреть.

— Только уговор: не лапать, — сказал Борька и повернулся ко мне.

Граната, обросшая ржавчиной словно бурым мохом, лежала у него на ладони. И вовсе не на грушу была похожа, а на большой лимон с коркой, надрезанной аккуратными квадратами. На одном конце у нее был выступ вроде невысокого горлышка, и на этом горлышке, на железном стерженьке с дырочкой, подрагивало кольцо, совсем тонкое, перержавевшее. А сбоку к горлышку подходил плоский и тоже очень ржавый рычаг.

— Ты бы ее хоть почистил, — сказал я.

— Зачем? — удивился Борька.

— Все-таки покрасивее будет.

— Чепуха, — усмехнулся Борька. — Боевому оружию красота не нужна. Ты бы еще к ней розовую ленточку привязал.

— Нет, Борька, ленточки, конечно, не нужно. Но разве приятно стрелять из какого-нибудь ни на что не похожего пистолета? Да его в руки будет взять противно. Ты посмотри, какие красивые у нас боевые ракеты. Помнишь кино про парад на Красной площади?

— Чепуха, — сказал Борька. — Дали бы тебе, так ты бы любой пистолет взял, даже самый страшный.

— А я бы и не взял, — сказал я. — Что с ним делать в мирное время, с пистолетом-то?

— Все-таки хорошо, когда у тебя пистолет. На всякий случай, — сказал Борька.

— Ну какой такой случай может случиться? Вот ведь все люди живут без пистолетов. И неплохо живут. Без всяких случаев. Другое дело — война…

— Тебе просто завидно, — сказал Борька.

Честное слово, мне ни капельки не было завидно. Ну ни сколечко. Только обидно, что мы с Гришкой просмотрели гранату. Ведь мы в этой землянке раз двадцать были, все там перекопали.

— Подумаешь — граната! — сказал я.

Борька усмехнулся и. слегка разжав ладонь, взвесил гранату на руке.

— Тяжелая? — спросил я. — Дай подержать. Только на одну секундочку.

— Ты что, с ума сошел? — сказал Борька. — Ведь она может взорваться. Как грохнет…

— Она никогда не взорвется, — сказал я. — У нее внутри все перержавело.

— У нее внутри тол, а тол не ржавеет, — сказал Борька.

Я потрогал гранату пальцем. Холодная и шершавая. И ничего особенного. Железка железкой.

— Не взорвется… — повторил Борька. — Помнишь, как возле маслобойки нашли немецкие мины? Они там лет двадцать лежали, и ничего в них не перержавело. Когда саперы за железнодорожным переездом их взорвали, так грохнуло, что у нас в окнах чуть все стекла не полопались.