Читаем Рассказы полностью

- Словоблудие, - сказала Капитолина Борисовна и лицо у неё пошло красными пятнами - Словоблудие, типичное для богемы. Вместо того, чтобы в первую голову думать о честном оправдании тех средств, которые государство расходует на ваше образование…

Я могу ляпнуть что-нибудь не то, я себя знаю. Я ещё не совсем выработал терпимость и волю, поэтому со мной не стоит так говорить. Я как-то старомодно поклонился и вышел, не дослушав до точки.

По дороге домой я пробую представить себе Капитолину Борисовну на кухне, в бигудях и в халате. Не получается. 3амужем ли она? Чепуха. На её лице навсегда застыло то самое "глубокое прискорбие", с которым официально сообщают о смерти человека.

Шёл снег - мокрый и какой-то невещественный. Моя сигарета расползлась, и я долго плевался табаком.

* * *

Когда-то трусили по Европе на голодных лошадках голодные идальго. Они искали не то какие-то идеалы, не то постоялый двор. Качаясь в седле они бормотали очень высокопарные стихи, а когда слышали встречный цокот копыт, хватались за меч. Потом эти идальго устарели, люди стали откровенно смеяться над ними. На голову последнего из них Сервантес надел шлем с картонным забралом и дал ему пылкую, нежную душу. Дон Кихот - мой любимый герой. А в Париже на чердаках жили художники в перепачканных блузах и тоже голодные. Они писали портреты виконтесс, а виконтессы, эти богоподобные шлюхи, бледные от гордости и ночного изнеможения, принимали у себя всех, но не чердачных художников: у них были слишком большие голодные глаза, слишком тонкие руки и длинные пальцы, у них было слишком большое сердце, и виконтессы чего-то побаивались… А в России жили студенты, которые влюблялись в гимназисток. Студенты бредили стихами и динамитом, доставали типографские шрифты, освистывали профессоров, молились то на Гегеля, то на Писарева, изводили бумагу, которая самовозгоралась от крамолы… А гимназистки ахали и просили написать в альбом. Через год или два студенты видели их под руку с мужьями и переходили на другую сторону.

Какое отношение это имеет ко мне? Наверное, никакого. А всё-таки мне приятно и грустно. Мне приятно, что кто-то из этой породы с чубом на глазах и в распахнутом пальто тоже ходил по этим улицам и грустил, что уже негде купить сайку и папирос. Иногда мне кажется, что на земле есть одна большая компания - от князя Мышкина до Назыма Хикмета, от дервишей из Хорезма до американских битников, от еврейской девочки Анны Франк до автора "Испанского дневника" Михаила Кольцова, от студенческих кружков прошлого века до московских ребят в одинаковых светлых плащах…

* * *

Подъезд старого дома знает о людях многое. Он научился в упор смотреть на встречи и расставания двоих, на ссоры из-за мелочей, на чудачества холостяков и одиночество нелюбимых. Старый подъезд подслушивает шепот и мысли, оглушительные удары больного сердца и неумелые чьи-то стихи… Пошляк, пристающий к девушке, получает пощёчину - её удовлетворённо слышит старый подъезд. Служба неодушевлённых вещей состоит в том, чтобы помнить - помнить в том числе и то, что люди предпочитают забыть. Из подъезда выносят красный ящик, куда переселился человек с больной печенью, живший здесь почти половину столетия. Грустно провожать в такую дорогу человека-ровесника. На длинном веку подъезда умирали профессора, лифтёрши, один заслуженный артист, одна старая дева, полька по национальности, не выпускавшая папироску из рта, и погиб мальчик - его сбила в прошлом году машина на Колхозной площади.

Его мать, ещё красивая высокая женщина, с головой, насильно откинутой из гордости, теперь очень медленно ходит по лестнице: ей некуда спешить. И её худые руки висят вдоль бёдер, праздные от горя, и пальцы пытаются вспомнить то волосы мальчика, то цыпки на его руках, или что-то другое, памятное, как ожог, для неё одной. Иногда по вечерам она долго стоит в освещённом проёме старого подъезда, накинув шаль, и думает о мальчике. Он учился в 8-м классе и однажды - подъезд помнит это - нацарапал перочинным ножом на штукатурке стены плохое слово. А через месяц стал нежен с девочкой из параллельного класса и перед тем, как впервые привести её домой, он ожесточённо скоблил штукатурку тем же ножом - и так соскоблил, что даже подъезд забыл, какое это было слово. Помнит только, что у мальчика были серые глаза, как у мамы, и высокий, почти женский голос, особенно смех. Подъезд забыл улыбку его матери - только иногда дрогнут сухие губы - от удивления перед назойливостью жизни, которая задевает её - и снова людям видна строгая маска покоя, когда мать стоит в проёме старого подъезда и не может уйти от своей памяти.