Читаем Рассказы полностью

Но мой удар достиг цели. Признание уже читалось в его обезумевшем взгляде, на мокром лбу, в растрепанной бороде. Он потерял почву под ногами. Можно подчинить молодую женщину, сделав из нее послушную куклу,— нельзя подчинить себе свои рефлексы. Помните корриду в Валенсии? Вот и я точно так же вонзил ему шпагу прямо в сердце.

— Двор все-таки был слишком велик,— заметил я.

Любопытно: он, казалось, успокаивался. Мне даже не пришлось расспрашивать его. Он сам подробно рассказал, как все было задумано, как вы, его расторопная помощница, подготовили следы бегства, открыли сейф кабинета, перенесли и заперли портфель с деньгами у себя в спальне («Эту постороннюю пачку вы, конечно, выдумали?» — «Конечно!»), как вы позвали господина Дарсонкура по его возвращении, убили его из револьвера, потом с грохотом поднялись по лестнице, выключили телевизор и выстрелили снова, в окно, на сей раз ничем не заглушая выстрела. Выкладывая мне все это, он облегчал душу, как облегчают желудок рвотой. Я видел: на него нисходит покой, точно на женщину сразу после родов. Я обещал, что оставлю его одного на несколько минут. Итак, мадам, из блестящей супруги знаменитого писателя вы вновь превратились во вдову, и на сей раз даже не по своей воле. Да, будь ваши глаза револьверами, мне бы сейчас... Но зачем вы подносите кольцо к губам? О небо, это, без сомнения, яд! Да, яд!..

Э, нет, моя дорогая, у тебя ведь нет кольца в стиле Ренессанс — такого вычурного и такого ненужного. Двор все-таки был не так уж велик, а я давно расстался с привычкой подмигивать сквозь зубья вилки, как наш дорогой Жерар. Ты все еще окружена всеобщим восхищением, ты все еще жена знаменитого последователя Габорио[12], Конан Дойла, Агаты Кристи, а также последователя самых ловких их героев-преступников. В начале века у ювелиров была в ходу такая реклама: «ЧТО НУЖНО ДЛЯ СЧАСТЬЯ? — НЕМНОГО ЗОЛОТА!» Твое хладнокровие обеспечило меня этим самым «немного», которое позволило провести широкую рекламную кампанию при выходе в свет романа «ПП тоже в деле». Будь же благословенна, любовь моя! Ничто отныне не омрачает моего счастья. Почти ничто.

Только одно: как бы ни были тупы наши сыщики и журналисты, осторожность подсказывает мне хранить эту новеллу неизданной. Ах, какая жалость! Такое блестящее преступление! Может, стоит хотя бы — как ты думаешь?— завещать эту рукопись Фонду школ нашего округа, на благотворительные нужды? Пусть опубликуют ее после нашей смерти. Человек — он ведь стадное животное, черт возьми, и все наши литературные позывы не что иное, как отчаянная попытка к общению. А я...

Признаюсь тебе, бедняжка моя, для чего я написал этот рассказ, единственным читателем которого будешь ты, именно ты, которой он не откроет ничего нового. Я написал его потому, что иногда в глубине души мне случается пожелать: пусть, ну пусть он придет — мой проницательный собрат!

■