Читаем Рассказы полностью

Через год или два бедного мистера Тутейкера поразила мучительная болезнь, которая поселилась в его суставах и сделала его слабее ребенка. Он с трудом выползал по своим делам и возвращался домой к обеду или вечером не той мужественной поступью, которая радует женино сердце, а медленно, слабыми шагами, отмечая каждый из них меланхолическим постукиванием палки. Мы должны извинить его хорошенькую жену, если она иногда стыдилась признавать его своим мужем. Ее гости, заслышав его шаги, ожидали, что сейчас появится кто-то старый-престарый, но этот кто-то, с усилием волоча свои слабые конечности, входил в комнату — и оказывалось, что это был мистер Тутейкер! Когда болезнь усилилась, он не выходил погреться на солнышке иначе, как держа в правой руке палку, а левой опираясь на плечо жены, — тяжела была эта рука, словно рука мертвеца. Так эта хрупкая женщина, все еще похожая на девушку, водила высокого, широкоплечего мужчину по дорожке их маленького садика, и собирала розы для своего седого супруга, и ласково разговаривала с ним, как с ребенком, стараясь его не раздражать. Ум его был поражен, как и его тело; все его силы уходили на брюзжание. Не прошло и нескольких месяцев, как ей уже пришлось помогать ему, когда он, останавливаясь на каждой ступеньке и подолгу отдыхая на площадке, поднимался по лестнице и наконец, бросив тяжелый взгляд назад, переступал порог своей комнаты. Он знал, несчастный, что это пространство, заключенное в четырех стенах, станет впредь его миром, его домом, его могилой, одновременно жилищем и местом погребения, пока его не перенесут в более темное и тесное. Но Роза была вместе с ним в этой могиле. Он опирался на нее, совершая свой ежедневный переход от постели к креслу у камина и обратно, от утомлявшего его кресла к безрадостной постели — его и ее постели, их супружескому ложу, — пока не прекратились даже эти короткие путешествия и его голова не стала целыми днями покоиться на подушке, по ночам — рядом с ее головой. Как долго страдания не отпускала несчастного мистера Тутейкера! Казалось, Смерть подходила к дверям, и часто поднимала щеколду, и иногда просовывала свой безобразный череп в комнату, кивала Розе, и, все еще медля войти, указывала на ее мужа. «Этот прикованный к постели бедняга не уйдет от меня, — говорила Смерть. — Я пойду дальше, потягаюсь в беге с быстрыми, сражусь с сильными и вернусь за Тутейкером на досуге». О, когда избавительница подходила так близко, неужели отупевшей от душевной боли и измученной состраданием женщине никогда не хотелось крикнуть: «Смерть, войди»?