Читаем Рассказы полностью

Григорий встал, засмеялся, глядя, как спешит к нему, торопится старая женщина в теплом платке, фуфайке.

— Да вот приехал, тетя Варя… Примешь?

— Такого гостя да не принять, дорогого… — голос женщины дрожал, и она начинала плакать.

— Будет, тетя Варя, слезы-то лить… — успокаивал ее Григорий.

Они встречались уже который раз, пятую или шестую весну, но приладиться не могли вот в этом, первом шаге, в первые минуты встречи. Тут получалась какая-то заминка, неловкость. Обниматься им было не с руки, потому что они были совершенно чужими людьми друг для друга. И просто ручкаться — неловко, уж больно по-холодному. И потому они лишь здоровались, глядели друг на друга, говорили какие-то слова — тем и кончалась встреча. И нынче было как всегда. Постояли, тетка Варя всплакнула, Григорий курил. А дальше все шло как по писаному.

— Пошли, Гриша, в хату, — сказала хозяйка. — Прямо как ждала тебя. Щей нынче хороших наварила, со свининой. Тут по соседству кабана зарезали, ну, я и взяла немного. Да столько щей наварила, одной и за неделю не поесть. Значит, господь подсказал…

За обедом шел обычный разговор. Тетка Варя расспрашивала о жене да детях; Григорий — о местных новостях да о здоровье.

Здоровье у тетки Вари получшить не могло, восьмой десяток годков она уже разменяла. И все местные новости объявились тотчас же, как только вышел Григорий в огород.

— Приехало мое хорошее дите! — зашумела, и засморкалась, и заплакала соседка тетка Маня. — Ты глянь! Ты глянь, кто приехал! — кричала она своему глуховатому деду. — Ты погляди! Вот черт глухой, пока тебе дошумишься, горлу надорвешь! А мы тута, — жаловалась она Григорию, — так зиму бедовали. Попереболели все, думали, помрем. Да насилочки тепла дождалися! Хороший мой… да какой ты хороший… — снова заплакала она. — Жалеешь нас, старых дураков. Вот за что тебе такая счастья? — перекинулась она к тетке Варе. — Такого человека тебе бог подослал, золотого… Ты погляди, откель, из каких краев едет… Наши родные рядом, да не придут, не дошумишься их. Я тут семечков нажарила, на, погрызи, — угощала она щедрой горстью.

Была тетка Маня тоже стара, поговорить любила, поплакать, пожаловаться, деда поругать, поучить соседей уму-разуму — в общем, жила не скучала и другим скучатьне давала.

И из другого соседства, из-за забора, дядя Саша выглядывал. Всю зиму не стриженный, седой. Белые редкие космы его дыбом стояли, ветром раздутые. Цигарка изо рта торчала. Старик посмеивался, выказывая единственный темный зуб, шутливую гордость свою: «Кто как, а и у нас есть чем кусать».

— Приехал, молодец, — сказал дядя Саша, когда Григорий к нему подошел и поздоровался. — Крючков привез? Молодец… Я тут всю зиму щук таскал. Во-от таких… — он не врал. Он был рыбаком. И лицо его, темное от зимнего ветра, за себя говорило. — А сейчас рыба пойдет. Червяк уже есть, я набрал червя. Так что давай, готовься… Сегодня и пойдем.

— Пойдешь… Я тебе пойду, — умеряла его прыть жена, тучная, приземистая старуха. Она плохо ходила, обезножела. Но в нужный момент выглядывала из-за кухни. Как и сейчас. — Копай да картошку сажай. И помидоры уж добрые люди высадили. Все твои удочки поломаю. Здравствуйте, с приездом вас, — здоровалась она с Григорием. Она его всегда на «вы» называла. — Помогать приехали? Что-то было в ее голосе нехорошее. Казалось, на что-то она намекала. Ну, да господь с ней. Ведь Григорий и в самом деле приехал помогать. И в прошлом году приезжал, и в позапрошлом, и все эти годы подряд.

Шесть лет назад, таким вот весенним днем, впервые попал Григорий к тетке Варе. В ту весну приехали они вчетвером на местный судоремонтный заводик в командировку, монтировать кран. Дело уже подходило к концу, пора было к отъезду готовиться, и искали они рыбы, вяленой, готовой. Указали им на дядю Сашу, известного рыбака. К нему они и пришли. Пришли и в огороде застали. Там и разговаривали.

А рядом, за дощатым штакетным забором, копала землю старая женщина. В теплом платке, в сером ватнике… Как тяжело ей давалась каждая лопата. Копнет несколько раз и встанет. И стоит, грудью опершись на черен, дышит тяжко, со всхлипом; продышится и снова копает. И опять стоит, жадно хватая ртом воздух. Глядеть на нее было нехорошо.

С дядей Сашей поговорили, и он пошел проводить их за двор. Закурили на дорожку за воротами. А Григорий все глядел на старуху. Теперь она была далеко, в огороде. И тяжкого дыхания ее было не слыхать. Но как немощно стояла она, опершись на черен. И куда-то смотрела.

— Она что, одна живет? — спросил Григорий у дяди Саши.

Тот не сразу понял его. А поняв, вздохнул:

— Одна. Мужик помер. Дочка была… где-то…

— А зачем она копает, через силу?

— А как же… Картошку сажает.

— Слушай, — сказал Григорий товарищу. — Давай ей поможем. Посадим эту проклятую картошку, чего она мучается, — болезненно сморщился он.

— Давай, — легко согласился товарищ, — давай поможем.

Они отворили калитку и вместе с дядей Сашей пошли в огород.

— Вот помощников тебе привел, — сказал дядя Саша соседке. — Гляди, какая рабсила.

Старая женщина не обрадовалась, а испугалась.