Читаем Рассказы полностью

Завтракал Серхио один. Ровно в половине десятого к подъезду отеля подкатил автобус. Снег шел еще сильнее, чем вчера, мороз был просто нестерпимый. Приехали в аэропорт. Ривера с досадой смотрел в широкое окно. Толпа людей в серых комбинезонах возилась около самолета. В четверть первого по радио объявили, что вылет самолета рейсом № 914 снова откладывается, вероятно, часа на три. Компания выдаст пассажирам талоны на обед в ресторане аэропорта.

Бешеное раздражение захлестнуло Риверу. Он почувствовал отрыжку — как всегда, когда нервничал. Челюсти как-то странно ломило. Пришлось снова встать в очередь к окошечку; В половине четвертого все тот же пророческий голос с завидным спокойствием сообщил, что в связи с техническими неполадками рейс № 914 переносится на завтра, на 12 часов 30 минут. Пассажиры наконец зароптали. Ривера уловил даже такие слова, как «безобразие», «позор», «что за издевательство». Дети подняли визг, кто-то из них захлебнулся, получив пощечину от разъяренного родителя. Аргентинец издали глядел на Риверу, покачивал головой, шевелил губами. Казалось, он говорил: «Вот видите, а вы смеялись». Какая-то женщина рядом с Риверой сказала покорно: «Хоть бы вещи вернули».

Негодование душило Риверу — по радио объявили, что благодаря любезности Авиакомпании пассажиры могут получить в том же окошечке талоны на ужин, завтрашний завтрак и номер в гостинице. Каждый подходивший к окошечку вступал с девушкой, которая выдавала талоны, в бессмысленный, бесполезный спор. Ривера счел более достойным взять свой талон в благородном молчании, с презрительной иронической улыбкой, и бедная девушка бросила на него быстрый благодарный взгляд.

Возмущение его передалось другим. Он это почувствовал и сел за столик для четверых. «Расстрелять их мало», — жуя, заявила сеньора с жиденьким, сбившимся на бок пучком на затылке. Господин, сидевший против Риверы, развернул платок, высморкался, затем взял салфетку и вытер ею усы. «Я думаю, они могли бы передать нас другой Компании», — горячилась сеньора. «Нас слишком много», — отвечал господин, вытиравший усы салфеткой. Ривера решил вступить в разговор. «Очень неприятно летать зимой», — сказал он, но тотчас же понял, что совершенно напрасно произнес эти слова. Сеньора набросилась на него: «Насколько я знаю, Компания ни разу не ссылалась на плохую погоду. Или вы не верите им, что все дело в технических неполадках?» Тут в первый раз подал голос четвертый сотрапезник, голос у него был хриплый, с сильным немецким акцентом: «Стюардесса мне объяснила: там что-то не в порядке с радиоаппаратурой». «Хорошо, — согласился Ривера, — коли так, вполне понятно, почему вылет отменили. Не правда ли?»

В другом конце ресторана размахивал руками аргентинец. Он, видимо, проклинал Авиакомпанию, и жесты его становились с каждой минутой все более и более угрожающими. Напившись кофе, Ривера уселся в холле недалеко от лифтов. В салоне седьмого этажа предполагалось какое-то сборище с танцами. В отель то и дело входили люди, снимали в гардеробе пальто, шляпы и шарфы, стояли в холле в ожидании лифта-юноши в элегантных черных костюмах и молодые красивые девушки. По лестнице спускались пары, разговаривали, смеялись, и Ривера жалел, что не понимает, чему они смеются. Он вдруг ощутил себя до нелепости одиноким. Захотелось, чтобы кто-то подошел, попросил прикурить, пошутил бы или спросил что-нибудь на этом немыслимом языке, на котором, оказывается (кто бы мог подумать?), можно говорить смешные вещи. Но никто не останавливался, никто даже не смотрел на него. Они были слишком заняты собой, отделены от него своим таинственным языком, своим непонятным весельем.