Читаем Рассказчица полностью

Снова не спалось. Прошла через день как в тумане. На обед – серый хлеб и яйцо. На ужин – рис с луком.

* * *

В поезде сидела напротив пугала в мешковатом костюме – судя по удрученному виду, солдат. Он беззубо улыбнулся, но я не нашла сил улыбнуться в ответ. Я только и думала, что об Илье, о том, что он видел перед смертью.

Я все еще о нем думаю. Его отправили сражаться? Он выжил? И последний вопрос, от которого у меня разрывается сердце… Он превратился в одного из них?

Дни рождения, годовщины, именины родственников были особенно тяжелыми для девушки, ее одолевало горькое чувство вины за то, что она выжила, а они нет. В конце концов она отказалась от проставления дат, течение времени потеряло для нее значение. Однако Анна все еще находила в себе силы делать записи. Может, ее это успокаивало, может, это было дополнительной работой. А может, как мне подсказывает собственный опыт, это было и то и другое.

Короткие записи читать намного проще, и вскоре мы с Эваном добираемся до лета 1919 года – год спустя после убийства ее семьи. Мы понимаем, что это за день, потому что Анна отмечает его большим черным крестиком. Она постоянно мучает себя мыслями о том, что могла произойти ошибка, выжить должен был брат или кто-то из сестер – они больше этого заслуживали. Трудно сказать, чью волю она ставит под сомнение – ее спасителей или Бога; главным образом она сомневается в себе.

Тьма скоро меня поглотит. Что, если бы папа не отказался от престола? Что, если бы мы отказались ехать в Тобольск, спускаться в подвал? Что, если бы я бросилась под пули? Что, если бы я поняла, от чего Илья меня предостерегал?

Эван продолжает читать, а у меня появляется печальная мысль: ведь у Эвана тоже может быть свой список «что, если». Что, если бы его отец в тот день сел на автобус? Что, если бы они не переехали в Кин? Что, если бы он не пил так много молока?

– Сердце разрывается. – я едва успеваю осознать, что сказала это вслух.

Эван поднимает на меня удивленный взгляд. Он вздыхает и немного молчит.

– «Плоды сердечной пустоты…» Пушкин.

– Она будто совсем другой человек. – Ковыряю заусенцы, которые мама умоляет убрать на сеансе маникюра-педикюра. – «я мечтаю исчезнуть»?

Я понимала, что чувствует Анна: безопасность анонимности и возможность забыться хотя бы на час или даже на день, оставить боль и утрату в прошлом, стать другим человеком. Я знаю, что это такое – легкость, которую чувствуешь, растворяясь в истории, в персонаже, – но начинаю побаиваться, что исчезновение, о котором пишет моя двоюродная прабабушка, не такое, а окончательное. Это не та Анна, которую я знаю.

– Анастасия Романова была такой живой, – продолжаю я. – Она была храброй. Где та девушка, бросившаяся к толпе, оскорбившей ее отца, где та девушка, щипающая сестер в церкви?

– Может, Анастасия и правда такой была, – говорит Эван. – Но Анна…

Он смолкает. Эван лучше многих знает, как боль утраты меняет человека, – она изменила его маму, – и, судя по нашему разговору, он не хочет распространяться на эту тему.

Он продолжает читать, подтверждая мое предположение. Но через несколько страниц происходит кое-что интересное: когда я начала думать, что тетя Анна утратила всю волю к жизни, появляется незнакомка – девушка в ночлежке на Риттерштрассе, иммигрантка из Санкт-Петербурга, как она.

За ужином Йоханна спросила:

– Что за новенькая?

Фрау Бекер фыркнула:

– Ein Russki.

Русская? Мое сердце екнуло!

– Ты с ней познакомилась? – спросила Йоханна.

– Nein, – ответила я, пытаясь прикрыть радость кашлем.

После ужина я решила представиться и легонько постучала в дверь.

– Кто там? – раздалось изнутри. На русском!

У меня на глазах выступили слезы. Дальше было какое-то бормотание, затем тот же вопрос на немецком.