– Можно мне что-нибудь почитать?

– Нет! Мы же едва знакомы.

– Эй-эй-эй! – смеется он. – я попросил почитать, что ты пишешь, а не засунуть язык тебе в глотку.

– Что ты сказал?

– Что?

– Во-первых, у меня есть парень…

– Разумеется.

– Это еще что значит?

Он, может, и переводчик, но ясно изъясняться вообще не умеет.

– Это значит, что все сходится. Конечно, у тебя есть парень. Ты привлекательная, умная, интересная… – Он загибает пальцы, будто это все общепризнанные факты. – Иногда немного противная, но в целом довольно приятная.

– Противный тут только ты! – я сжимаю салфетку в кулаке.

– Как бы то ни было, наличие парня в твоем положении вполне логично. Плюс я увидел фотографию у тебя в комнате.

Фото у меня на кровати, Райан и я прошлым летом. Стреляю в него глазами:

– Знаешь, ты очень прямолинейный.

– Это прямолинейное заявление. – Он хулигански улыбается. – Но я прошу прощения, если обидел тебя.

– Не переживай, я не обиделась, – снисходительно заявляю я.

– Мне так не кажется.

Запущенный мной шарик из салфетки почти попадает ему в голову, но я промахиваюсь – салфетка падает на траву.

– О чем и речь, – говорит он.

Его шуточки стали большой неожиданностью. На нашей первой встрече Эван Герман вел себя холодно и подозрительно. Конечно, я почувствовала, что после нее он немного оттаял, но такой болтовни я от него не ожидала.

– А ты что? – говорю я. Теперь моя очередь допрашивать. – Есть девушка?

– У меня нет времени на девушек.

Не скажу, что меня это удивляет.

– А почему русский?

Он улыбается.

– я рад, что ты спросила. Ответ: потому что русский, – раскатывает он «р», как какой-то злодей из бондианы, – всегда предельно честен.

– У языков есть черты характера?

Он изображает преувеличенное удивление.

– Конечно!

И начинает радостно перечислять черты разных иностранных языков: немецкий – требовательный, итальянский – экстравагантный, французский – романтичный, китайский – рациональный. А русский – честный.

– Ты читала Толстого? – спрашивает он.

– Я прочла одну четырнадцатитысячную «Войны и мира». То есть только название.

– Почитай его, – говорит Эван. – Есть «Смерть Ивана Ильича», «Анна Каренина»… «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Я хмурюсь.

– Жестко.

– Но честно. А еще… – добавляет он, – Я русский. Ну, наполовину.

– Правда? «Герман» не похоже на русскую фамилию.

– А она и не русская. Она немецкая. Это была фамилия отца.

«Была». По моему лицу Эван понимает, что я хочу сказать.

– Он умер, – объясняет он.

А я стерва, которая ему об этом напомнила.

– я очень тебе сочувствую.

Эван снимает крошку со штанины.

– Спасибо за сочувствие, правда, но мне было всего четыре, поэтому я его почти не помню.

– Значит, твоя мама русская? – говорю я, пытаясь сменить тему.

– Бабушка, – отвечает он с неожиданной живостью.

– Соня, – говорю я.

– Да.

Почему мы внезапно перешли на односложные предложения?

– Слушай, я даже не знаю, где ты вырос, – допытываюсь я.

Эван учится в Кинском университете, но все, что мне известно, – это то, что он родился в Саскачеване.

– Здесь, – говорит он.

– Здесь – это в Кине? – Вспоминаю школьные коридоры и автобусы, но лицо Эвана Германа никак не всплывает.

Переехал в Кин в четвертом классе, объясняет он, но в шестом перевелся в маленькую частную школу в близлежащем городе, куда обычно отправляли трудных детей из богатых семей, а также бедных юных дарований; можно предположить, что Эван из последней категории. Кинский университет весьма достойный, но едва ли может тягаться с лигой плюща. В моем представлении Эван мог бы отправиться в любой университет, какой бы ни выбрал, мог бы даже получить грант. Так почему он решил остаться здесь?

– Нас осталось всего двое, – говорит он.

– Вы с мамой?

Он сжимает челюсть, у него на виске пульсирует вена.

– Почитаем еще? – говорит он будто бы сдавленно и встает.

Я ничего не понимаю. Мы ведь только что шутили и смеялись. Теперь тот Эван исчез, вернулся Эван, с которым я встретилась в кофейне. Я что-то испортила, не понимаю что.

– Почитаем, – говорю я, но теперь это не так весело.

12

14.6.17

Мы как мыши в змеиной яме. Куда ни глянь – вокруг солдаты. Грубые мужчины в глупых острых козырьках с пришитыми звездами. Вчера слышали выстрелы. Мама сказала, что стреляли по козам, бегающим по парку.

Когда только стражники приехали, отдавали папе честь. Теперь они грубые и холодные, отказываются смотреть ему в глаза и пожимать руку. Папа вежлив, но, когда никто не слышит, даже он говорит, что эти люди неопрятные и невоспитанные.