Читаем Распутин полностью

властей они дают условленные сигналы, на которые из ближайших казарм немедленно являются вооруженные до зубов солдаты, чтобы защитить сиделок...

- Никогда своих не выдадим! - крикнул с хор пьяный голос. - Долой баржуазов!

Встал Сергей Терентьевич.

- Я подтверждаю все, что сказано в докладе глубокоуважаемого Эдуарда Эдуардовича... - глубоко волнуясь, сказал он. - Я был в назначенной земством и городским управлением комиссии. Едва явились мы в больницу, пьяные сиделки и истопники набросились на нас с площадной бранью и вытолкали нас...

- Ага! - задорно раздалось с хор. - Так вам, сволочам, и надо!.. Засмеялись...

- Господа... - хотел было продолжать Сергей Терентьевич.

- Никаких господ теперича нету... - раздалось с хор.

- Здесь не господа, а все порядочные люди... - отозвался другой голос.

Засмеялись...

- Господа... - все больше и больше волнуясь, продолжал Сергей Терентьевич. - Я представитель от крестьянства, от того самого крестьянства, на средства которого главным образом содержалась до сих пор больница. И я по совести обязан во всеуслышание заявить: наша больница теперь уже не больница, а разбойничье гнездо... Я с отчаянием спрашиваю себя: что же делать? И иного исхода я не вижу, как немедленно закрыть этот вертеп и возвратить больных их родственникам...

- А м-мы не позволим! - раздалось с хор. Засмеялись...

Воинственное настроение хор быстро нарастало, и в воздухе запахло тем, что газеты в то время деликатно называли эксцессами. И, пошептавшись с управцами, Леонтий Иванович Громобоев вдруг встал, пышно расправил свои бакенбарды направо и налево и громко объявил перерыв.

- Погоди маленько: перервем! - раздалось с хор.

- Гы-гы-гы... - пробежало там. - Вот это так так!.. Гы-гы-гы...

Густым кабацким шумом зашумел накуренный зал заседаний. Бледный и расстроенный, Сергей Терентьевич вышел в запакощенный до невероятия коридор - прислуга отменила буржуазный обычай уборки, - чтобы хоть подышать немного. Он решил отказаться от работы в новом земстве и вернуться в деревню: это не работа, это преступное толчение воды в ступе. Но что делать и там, где, казалось, сама почва уже загорается под ногами?..

Какая-то сгорбленная деревенская старушка с подожком все всматривалась в него выцветшими подслеповатыми глазами и как будто хотела и не решалась подойти к нему.

- Ты что, баушка? Или по делу по какому тут? - ласково спросил он ее.

- И то по делу, родимый... - печально отвечала старушка. - Ты не Сергей ли Терентьевич будешь?

- Он самый...

- То -то гляжу я, ровно бы это ты... А я от Смирновых, из Подвязья... - сказала баушка. - Отца-то твоего, покойника, я больно хорошо знала - вместе гуляли... Такой-то песельник был да весельчак... Похож, похож ты на него, царство ему небесное...

- Так. А по каким делам забралась ты сюда?

- Да уж не знаю, как и сказать тебе, родимый... - нерешительно проговорила баушка. - Потому дело-то мое такое нескладное... Известно, все темнота наша... Думаешь, как бы лутче, а оно выходит хуже. Может, ты поможешь как, соколик, старушке?

- Если смогу - помогу, но только ты говори сперва, в чем дело...

Старушка боязливо оглянулась по сторонам и, еще плотнее придвинувшись к Сергею Терентьевичу и опираясь обеими руками на подожок, тихонько проговорила:

- Ох, уж и не знаю, как и обсказать тебе горе мое... Ты уж мотри, не выдай меня, старушку, - мое дело маленькое, сиротское... Вот принакопила я себе за всю свою жизнь три золотых - на похоронки берегла. А по деревням - сам, чай, слышал, - слух прошел еще прошлым годом, что велел, дескать, царь... - старушка еще более понизила голос и опасливо оглянулась: она знала уже, что слово это запретное, - все золото, у кого какое есть, обклеймить заново, а которое, вишь, неклейменое останется, так будет оно за ничто, вроде как черепки от горшка битого... Ну, родимый ты мой, по совести, как на духу, скажу тебе: побоялась я тогда свое золото оклеймить дать. Пронюхает родня, думаю, коситься будут - сам, чай, знаешь, как у нас, у мужиков, завидки-то сильны на чужое... Так и не оклеймила...

- Ну?

- Ну вот и выходит теперь, что мои золотые пропали... - сказала старушка печально. - И осталась я по своей глупости ни с чем, родимый. Вот и пришла я в город старыми ногами своими попытать, не обменяет ли кто мои золотые на бумажки... Их у меня всего три, родимый, только три... - поспешила она успокоить Сергея Терентьевича. - Пришла вот и боюсь: к кому подойти? Как бы не заарестовали еще за незаконное золото... Родимый, сделай милость! - в пояс поклонилась она вдруг. - Обменяй мне золотые мои на бумажки! Век за тебя молить буду... Ты парень ловкай, тебе везде ход, ты как-нибудь сбудешь уж и неклейменое золото... Веришь ли, сна совсем решилась...

И бабушка горько заплакала.

- Баушка, милая, веришь ты мне или нет? - сказал Сергей

Терентьевич. - Веришь? Ну вот... Все это жулики навыдумывали - я слышал об этом у нас в Уланке, - чтобы темных людей обманывать. Золото всегда золото, а бумажки - труха. Береги свое золото и не верь никому...