Читаем Распутин полностью

- Никого и ничего...

- И бешеную собаку, которая на вас бросилась? - взвился гимназист. - И змею, которая хочет укусить вашего ребенка? И разбойника, который хочет... ну, оскорбить вашу дочь?!

- Разбойника позвольте просто отвести... - уверенно улыбнулся Чертков. - Им аргументируют слишком уж часто. Но вот я прожил на свете больше пятидесяти лет, а такого разбойника не видел, и позвольте надеяться, что и вам не придется иметь с ним дело. Зачем же... ну, пугать людей понапрасну?

По аудитории прошел сочувственный смешок.

- Нет, нет, позвольте! - загорячился гимназист. - Позвольте просить вас осветить мне случай и со змеей, и с бешеной собакой, и с разбойником... Сегодня его не было, а завтра вдруг явится. Так вот я хочу знать, как мне поступить в таком случае...

- В идеале пред нами стоит: не убий никого и ничего, ни при каких обстоятельствах, ни в каком случае... - тихо и кротко отвечал Чертков. - Значит, не надо убивать ни разбойника, ни змею, ни собаку, если бы все это грозило даже вашему ребенку...

По собранию пробежало волнение.

- Послушайте, то, что вы говорите, это... просто чудовищно! - горячо сказал гимназист, глядя на Черткова изумленными, негодующими, бешеными глазами. - Это... это ужас что такое!..

- Почему? - еще более кротко сказал Чертков. - Все зависит от силы вашей веры в Бога. Поверьте, Он лучше нас с вами знает, кого надо укусить змее, на кого броситься бешеной собаке, на кого разбойнику...

Евгений Иванович с недоумением слушал эти нечеловеческие слова и внимательно вглядывался в это тихое, уже пожилое лицо, и вспоминалась ему необъятная засека в золоте и багрянце осени, и тихий полет золотых корабликов, и та старая, седая, замученная женщина, которая не хотела простить этого кроткого человека даже на смертном одре. Евгений Иванович ни на секунду не сомневался ни в искренности Черткова, ни в подлинности голоса его сердца, который слышался в его странных речах, ни в чистоте его веры. Да, но из этой вот всеобъемлющей жалости и любви - не вопреки ей, а именно благодаря ей - получилась замученная старуха с трясущейся головой! Он вспомнил свою жалость к пленным германцам на вокзале: ему показалось тогда, что жалость - это тот золотой ключ, который разомкнет ад современных кошмаров. Но вот жизнь устраивает как-то так, что жалостивый человек, жалеющий и змею, и бешеную собаку, и разбойника, этим самым разбойником, и змеей, и бешеной собакой безжалостно бьет насмерть по голове несчастную старуху!

Он встал и тихонько, на цыпочках, пошел из столовой. Чертков бросил ему вслед недовольный взгляд: надо было остаться и послушать полезной беседы. А Евгений Иванович заехал к себе в гостиницу за вещами и поехал на вокзал. И в вагоне он развернул одну из новых книжек, которые он купил в Москве. Это был труд одного известного англичанина по истории Востока. И сразу Евгений Иванович наткнулся на стихотворение одного поэта-тамила, жившего на земле более тысячи лет тому назад:

Глубоко в темноте хожу я –

Где же свет? Есть ли свет?

Ничего я не знаю, только спрашиваю себя:

Есть ли свет? Где же свет?

Господи, в пустыне брожу я!

Где же путь? Есть ли путь?

Как прийти мне к тебе, спрашиваю я себя.

Неужели нет пути? Где же путь?

Под мерный стук вагона он долго грустил над этими старыми строчками. Да, и тогда, и всегда чуткие люди понимали, что ничего они не знают и знать не могут. Ветры страсти гонят их то туда, то сюда, то опять назад, и напрасно старается слабый разум найти и придать этим вихрям какой-то смысл. И всплыло тяжелое воспоминание о той жуткой ночи, когда к нему на Кавказе пришла эта женщина в то время, как под окном его комнаты погибал под ударами бури старый человек. Один погибает, другие грешат, третьи смеются, и никто, никто ничего не знает...

И когда приехал он домой, он вынул свою секретную тетрадь и на первой странице ее в виде эпиграфа ко всем своим думам вписал эти стихи когда-то страдавшего на земле тамила...

XVII

ДЕСАНТ

Н-ский полк, в котором служили Володя и Ваня, был сильно потрепан на Западном фронте и отведен в тыл для отдыха и пополнений, а затем ему было приказано снова погрузиться в теплушки и следовать на юго-восток. Зелеными и тучными просторами Кубани полк докатился до Новороссийска, и все поняли, что они идут в десант: кто говорил - к Трапезунду, а кто - и к самому Константинополю.