– К власти придет антихрист. Что, не веришь? Поверишь, ибо той власти восхочет народ. Прощевай, нонче у меня работы по-за глаза, генералов-двоедушников пытаю, в печи обжариваю, как цыплят, потом в смоле варю, затем в крученой воде, делаю их души смелее, добрее. А то ведь совсем оборзели дурни старые – предают. Я приду, может быть, в твой остатный час, может быть, еще заверну. Час твой скоро пробьет. Я буду рядом. Всё не один умрешь, а с дьяволом. Учти, с дьяволом, а не с богом!

– Приходи, черт тя дери! Но я устал от твоих пророчеств. А ить они правдоподобны. Мирские искушения, ложь, гордыня, двоедушие… И видишь, и слышишь ты дальше бога, шире бога. Где бог-то, пошто он не обмолвится со мной словечком? Прости мя, боже, ежли лишку сказал!

– Ха-ха-ха! Еще не то скажешь, когда острая сабелька зависнет над твоей шеей. Прощай! Ха-ха-ха!

17

Евтих Хомин – порождение Макара Булавина, похоже, был рад войне. Он богател, он надрывался. Его огромный дом, что высился над Ивайловкой, превратился в каторжную тюрьму. Сам Евтих, еще более располневший, побуревший, стал подобен гигантскому медведю, которого вдруг поставили начальником этого злосчастного места. Его рык слышали и дальние соседи. Он начинал рычать с первого пения пташек и замолкал, когда уже над деревней стояла полночь.

Дети, их мать Анисья, измотанная заботами о многочисленном семействе, как пчелки, сновали по двору: одни доили ораву коров, другие чистили конюшни, третьи пасли в поле табуны коней, четвертые бежали на мельницу…

Что там подворье Андрея Силова, что его крики, которые осуждает Арсё! Здесь то и дело свистела плетка, кто-то сдержанно вскрикивал, затем слышался топот ног, сопение.

– Мать вашу, дармоеды! Бегом гони! Сенька, ты – коров! Еще снега нет, попасутся на старой траве. Зинька, ты – коней. Берданы прихватите, в тайге дезертиры, хунхузы, чуть что, то палите не глядя. Вняли? Вот вам для почитания родителей! – свистела плеть, обвивая худые плечи.

– Дай им хоть поесть, ить голодных гонишь! – стонала Анисья. – Ну, что за жисть, никому продыху нету! Провались всё пропадом!

Взмах плети, и Анисья поспешно убегала в дом.

– Выбрось им по куску хлеба, и будя! – ревел вслед Хомин. – Один подоит корову, второй кобылу – и сыты будут. Нет, так кедрову шишку полущат. Васька, ты дуй к работникам на мельницу, чтобыть там был полный порядок! Еремей, а ты дуй на заездок[39], там Сенька сидит, поди, уже обожрался рыбой. Коня запряги, рыбу – сюда, да за икрой присмотри, чтобыть ни одна икринка не упала на дорогу. Шевелись! Минька, бери девок и дуйте в кедрачи, ночью был ветер, должно много шишек навалить. Сваливайте в кучу, а уж потом будем молотить, не то набегут чужие, из-под рук повыхватывают. Хватайте больше, без баловства у меня! Хлеба? Орешек сытнее хлеба, на подножном корму проживете.

Все пятнадцать душ разогнаны, все ушли, кто хотя бы мог поднять кедровую шишку. Шестнадцатый – Евлампий – на войне. К тому же подходит и Зиновий. Надо подкупить фельдшера, чтобы забраковал парня.

Евтих шел в дом. Анисья спешно поставила на стол таз с наваристым борщом, в котором плавал огромный кусок мяса. Встала за плечами одичавшего мужа. Вытирала кончиком платка набегавшие слезы. А слезы катились, катились.

– Цыц! Чего там всхлипываешь?

– Я молчу. Молчу, чего тебе еще надо? Господи, дети не кормлены, не поены, всех прогнал. Когда это кончится, Евтих? Не дети стали, а заморыши. Господи, прости мне мои шалые думки, знай, что так будет – передушила бы всех при родах. Будь ты проклят, Макар Булавин! Перевернуться бы тебе в гробу за то, что дал моим детям и мне такую житуху!

Удар пудового кулака отбросил Анисью к двери.

– Бог тебе в помощь, господин Хомин! – ввалился в дом Вальков. Перешагнул ногой Анисью, будто чурку с глазами. – Рано начал робить, рано. Роби – это дело твое. Бабу бить – одна услада. Я тоже свою хлещу почём зря. Добрее и милее делается. У меня к тебе дело.

– Какое еще дело? – медленно повернулся Евтих, вгрызаясь в кусок мяса.

– Триста пудиков пшеницы надо перемолоть. Попёр хлеб в цену. Лови птичку на лету!

– Плата золотом. Время тревожное, мало ли что. Согласен, господин Вальков, али как?

Эти двое друг друга называли только «господами», на потеху мужикам.

– Да уж куда от тебя денешься, согласен. Значит, можно гнать работников на мельницу?

– Ишь, торопыга. Хотя гони, сам счас буду. А нет, то Васька все честь по чести примет.

– К столу бы позвал, что ли?

– Много на чужое застолье найдется. У тя своего невпроворот.

– Где детва-то? Разогнал уже? Верна, всяка пчелка должна нести медок в свой улей. Но смотри, господин Хомин, как бы они тебе горлянку не перепилили. Дети счас пошли шалые. Прощевай!

Евтих наелся, сурово сказал:

– Ужиной покормишь, но не дюже. Сам горшки проверю. И нишкни у меня!

А в доме пустота, будто здесь сроду детей не водилось.

Ведет Минька девчонок по кедрачу, купают они свои подолы в инистой росе, как голодные медвежата, хватают шишки с земли, грызут орехи, чтобы хоть чуть утолить сосущий голод. Жуткая жизнь, каторжная жизнь…