Силов сел на валежину, задумался.

– Сколько еще вот таких неприкаянных будет мотаться по земле? Жаль побратимов. Скажи, что они постреляли бандитов, тут же скажут, мол, выслуживаются, хотят вымолить прощение у властей. Прав Устин, не надо за него заступаться. Меня запросто могут подвести под топор, мол, заодно с бандитами. А потом попробуй открестись. И без того кое-кто зверем смотрит на меня. Отца винят, что, мол, тоже не по своей воле пошел в партизаны, а по нужде. Даже ежли и по нужде, то дрался, как и все, а порой и лучше других. За его голову пять тысяч золотом давали. Добрая деньга, ежли считать, что голова человеческая ничегошеньки не стоила. Разве что цену патрона и пули. Только-то. Мир был путан и, кажется, еще больше запутывается, – поднялся и побрел дальше становиком, внимательно осматривая выходы горных пород.

8

Минул еще год, в котором Саломку, да что Саломку, старшенького Федьку и даже малого Луку пытали чоновцы допросами, даже сманивали детей конфетами, чтобы рассказали, где скрывается отец. Но те заладили одно, что не знают где он, что тятька перестал домой ходить.

Пришёл май. Добрый, душистый, таежный май. В 1924 году правительство объявило бандитам амнистию: кто выйдет и сдаст оружие, прекратит дальнейшее сопротивление, тот будет прощен. Но нескоро добралась амнистия в тайгу. А пока добралась, здесь случилось страшное для горянцев.

В деревню ворвался Петров. На часах стоял Дмитрий, снова придремал. А Петров с отрядом ночью влетел в деревню. Окружили ее. Устина в деревне не было. Он ушел на пантовку, Журавушка остался дома.

Запылали факелы со всех сторон деревни, начали сходиться. Журавушка бросился в сарай, но был замечен, не успел вскинуть винтовку, как тут же был сбит с ног. Руки завернули, скрутили, как спеленали. Ворвались в Устинов дом. Пусто, даже детей и Саломеи не было в доме, они ночевали у стариков, ее родителей.

Утром Петров арестовал Степана Бережнова, Мефодия Журавлёва, Журавушку и погнал их в сторону Чугуевки. Никто из арестованных не кричал, не пытался протестовать. Сын бандит, значит, отец тоже, если укрывает сына. Все правильно, вопить нечего. Молча, со скорбью в глазах провожала деревня арестованных. Все знали, что этим сюда больше не вернуться. Но никто не плакал, никто не стенал.

К старику подошла Меланья Бережнова, мать Устина, перекрестила мужа, сказала:

– Прости, муже, ежли что не так.

– Бог тебя простит, – перекрестил Степан Меланью. – Прощайте, люди! Устина берегите. Он праведен, он честен, не то что был его отец, – как уже о мёртвом, говорил о себе Бережнов-старший.

– Прости и ты нас, ежли чем досадили, – за всех ответил Сонин.

Перецеловались. Ушли. Чоновцы смотрели и удивлялись мужеству и спокойствию этих людей. А Петров не удержался и спросил:

– Неужели вы смерти не боитесь?

– А чего ее бояться? – бросил Бережнов.

– Но ведь жизнь – это жизнь, а смерть – это смерть.

– Смерть – это и есть продолжение жизни. Я что хотел, то успел сделать в этой суете. Пусть не всё ладно, но всё же успел. Захоти, мог бы сделать больше. Но разум оказался сильнее хотения. А вот ты боишься смерти, потому что не веришь в бессмертие людское. Мол, тленом будешь. А я не буду, – гордо закончил Бережнов.

Устин пришел в деревню. Узнал о беде, бросился в конюшню, быстро оседлал Коршуна: догнать чоновцев, отбить своих, спасти, спасти! Пустил Коршуна в намёт. Позади грохнул выстрел. Коршун будто обо что-то споткнулся, сбился с бега, начал заваливаться на бок. Устин успел спрыгнуть, конь упал. Оглянулся назад, а там спокойно перезаряжал винтовку Алексей Сонин. Зарычал, выхватил маузер, бросился на тестя.

– Ты, ты убил моего коня! Такого коня! Зачем?

Но Сонин даже не дрогнул, спокойно ответил:

– Перво-наперво, это мой конь. А второе, что тех уже не спасти, если Бог не спасет, аль судьба не повернется к ним ликом. Третье, себя погубишь и еще больше увязнешь в этой грязи. Всё.

Сонин еще раз вскинул винтовку и добил двухсердечного коня, любимого коня. Повернулся и медленно побрел в дом, волоча за собой винтовку. Сразу состарился на несколько лет, согнулся, ноги по-стариковски шаркали по земле.

Устин зарыдал. Подошел к Коршуну, сел рядом, отрешенно и долго гладил его жесткую гриву, пытался закрыть глаза, но они не закрывались, смотрели в тихое, чистое небо, в бескрайнюю тайгу. Саломка подняла Устина и, как ребёнка, увела в дом.

И поплыли круги перед глазами, захороводился потолок, закачалась кровать. Стало темно и тихо. Очнулся ночью. Вскочил. Бросился к двери. Остановился. Всё вспомнил. Увели отца, Журавушку, Мефодия, убит Коршун. Мир померк, мир поблёк. Жить больше не хотелось. Нет, себя Устин убивать не будет, он сейчас пойдет и сдастся властям. Хватит бродить по тайге красным волком. Хватит!

Вернулся из Ольги Макар Сонин. Принес известие, что бандитам дана амнистия.

– Иди, Устин, иди, пока еще есть щёлочка, а то и та может захлопнуться. Да, знаю о беде. Надеюсь, что они спасутся, простят. Вчера взяли, вчера пришел приказ. Может, живы будут… Иди и ты.