– Молчи, говорун. Быстро оклемался. Смотрите у меня, чтобы лежали, и башками не ворочали, да не вставали, потому как потом голова болеть будет. Мозга-то стронулись с места, пусть улягутся.

6

Макар записал: «И была глупа и смертельна стрельба. Кого восхотели убить? Бережнова! Так он, даже я стал верить, Макаром Булавиным от всех пуль заговорен. От снарядов только будто забыл его заговорить Макар. Натворит бед Устин, ежли его будут имати. Многих унесут его пули в могилу.

Контрабандисты принесли кучу газет. Волочаевские бои покачнули трон Меркуловых. Всюду проходят крестьянские съезды, где мужики в один голос трубят, чтобы уходили прочь японцы и вся нечисть, что еще сидит на нашей земле. Снова разбегаются и переходят к красным белогвардейцы. Японцы ищут нового правителя. Этот уже пережил себя. Был Меркулов со своим братом – и нет его. Партизаны всюду хлещут белых и интервентов. Особливо много их скопилось в Ольге, Сучане. Партизаны даже стали приходить в город, сделают бучу – и снова уходят в сопки. Вот дела! Летят поезда под откос. Взрываются мосты. Армия ДВР наступает. Только я мало верю, что это просто армия ДВР. Это обычная регулярная Красная армия, которую называют Народно-Революционной. Но если надо для дела, можно и так.

Наши строго наладили службу на тропе. Акиму с Митькой задали порку. Счас стоят на часах по трое. Да и второй конец тропы взяли под надзор. В деревне тоже кто-то стоит на часах, чтобы увидеть упреждающие дымы и ударить в било. Ведь все мы знаем, что Устин живьём не дастся, значит, снова пальба, смерть, а все это на нас падет. Хорошо, попался такой комиссар, будь другой, то давно сгорели бы мы в своих домах. Аминь…»

В деревне обычные будни, если посмотреть со стороны и не вникнуть в ее жизнь. Но она живет напряженно. С сопок высыпала банда Кузнецова. Эти не шли по тропе, поэтому застали деревню врасплох. Хоть и было в той банде двадцать человек, но для этой деревни уже сила, и против двадцати долго не устоять. А если и устоишь, то банда уйдет в сопки и может навалиться большим числом. Устин хотел было дать отпор банде, но старики вразумили:

– Ни красные, ни белые нас не тронут, они будут ловить вас – кого считают бандитами. А кузнецовские не посмотрят ни на что, и если не сегодня, то завтра спалят нашу деревню и перебьют нас. У этих никакой души нет. Потому принимаем, как подобает. Что ни спросят – даём. А ежли ты хочешь схлестнуться с этой бандой, то милости просим в сопки, и там сводите свои счеты.

Устин сдался. Даже снизошел до разговора с Кузнецовым, который не знал, что трое из его банды были убиты Бережновым. То был откровенный разговор опытного старого бандита с солдатом.

– Будем честны, Устин. Ты убил Коваля. Но я тебе его прощаю. Весь этот анархизм – чепуха. Просто мне нужен был стяг, чтобы держать под ним народ. Без него и мне не устоять, и народу не за что держаться.

– Проще сказать, кого-то надо чем-то дурачить? – усмехнулся Устин.

– Все дурачат. Я что, хуже других?

– Слышал я, люди говорят, что ты дурак, а ты, оказывается, не без ума человек, – даже чуть удивился Устин.

– Будь я дураком, то давно бы прихлопнул меня Шишканов. Вот Хомин – тот дурак, тот на всё буром прёт, как медведь. Большевиков ненавидит, ажно зубами скрежещет.

– А ты?

– Я? Я просто бандит. Кого люблю, кого ненавижу, честно сказать, и не знаю. Знаю одно, и ты тоже об этом знаешь, что буду драться, как и ты, пока не убьют. Мне ведь податься некуда. За границу – а что я там не видел? Даже если победят белые, то и у них я буду чужим.

– Отверженным, как сказал бы Макар.

– Может быть, и так. Вот и предлагаю тебе тоже пойти с нами и драться до той поры, пока рука винтовку держит. Думал, что анархизм Коваля меня спасет, но давно понял, что это игра на дураков. Пошли, у меня не пропадешь.

– Сколько ты уже народу загубил?

– Не считал. Но если сравнить меня с Безродным, которого возвели в ранг великого бандита, то он против меня будет сморчком.

– И не жаль тебе, что ты за счет смерти своих дружков уходишь сам?

– А кого жалеть-то? Ведь это наполовину трусы, предатели, пусть их гибнут.

– А ты?

– Что я? Я – бандит, главарь банды. Без главаря банда развалится. Только мною и дышат.

Устин невольно потянулся к маузеру, что торчал за поясом, но тут же опустил руку. Кузнецов заметил это движение, сказал:

– Значит, тянешься к маузеру? Зря. Я ведь не посмотрю, что ты герой, что ты солдат, фронтовик, прихлопну, как муху, и был таков. А успеешь убить, то сгорит тотчас же ваша Горянка. Хочу предложить тебе службу в моем партизанском отряде. Не хочешь? А ведь мы с тобой в одинаковом положении. Не будем ссориться, время покажет. Хватит и того, что ты снова против красных. За это всё прощаю. Ладно ты их тут пошурудил, вся тайга гудит, – криво усмехался Кузнецов. – Убить тебя я мог бы, но хочется досмотреть, чем же ты кончишь. Ведь должен же ты найти свою тропу или могилу.

– Должен. Но хочу досмотреть, чем и ты кончишь. А теперь попрошу вас взять у нас все, что вы бы хотели, и что бы мы могли дать, и уходите из деревни.