Читаем Раскопки полностью

Стюарт снова подошел ко мне и обнял за плечи. От его твидового пиджака исходил успокаивающий запах – аромат солидности и постоянства. Это был такой запах, который мог прогнать сомнения и страхи, возможно, даже навсегда. Я повернула к нему лицо, желая, хотя бы на мгновение коснуться его губ своими. Это было бы прекрасное завершение идеального дня. Стюарт тем временем смотрел поверх моих плеч в окно, будто разглядывая улицу сквозь задернутые шторы. Не ослабляя объятий, он наклонил свою голову к моей. Мы постояли так некоторое время. Беззаботность, с которой Стюарт раздевался, только усилила мою застенчивость. Он расшнуровал ботинки, перекинул брюки через ручку кресла и застегнул пижаму. Я легла в постель – простыни были холодными. Мне пришлось одним движением опустить ноги на кровать, опасаясь, что они застрянут на полпути. Я начала сомневаться, что тепла моего тела хватит, чтобы прогнать холод.

– Ты всё? – спросил он.

– Всё.

– Ну, хорошо. Спокойной ночи, дорогая.

– И тебе.

Он потянулся к лампе и выключил ее.

Вместо того чтобы оставить машину у корта для сквоша, как раньше, Стюарт поехал по дорожке до самых курганов и припарковался возле пастушьей сторожки. Мужчины уже собрались там с лопатами, ожидая указаний.

Все шло как прежде: процессия из дома, установка кресла миссис Претти, дополненного сегодня зонтиком. Перед началом работы Стюарт отдал пирамидку, извинившись, что не сделал этого накануне. Я продолжила работу в той же части камеры, а Стюарт переместился в самый западный угол. Филлипс ходил туда-сюда по краю траншеи, наблюдая за нашими успехами.

Через час или около того после начала работы Стюарт позвал меня к себе. Он обнаружил обод большой бронзовой чаши. Внутри ее, в виде круглого выступа на песке, находился обод второй, чуть меньшей чаши. На одной стороне этой второй чаши был определенный выступ, похожий на воротник, – возможно, крышка. Стюарт решил не пытаться извлечь ни одну из чаш, а оставить их на месте, пока земля вокруг не опустится.

Вскоре появился еще один предмет – первый из нескольких железных зажимов. На одной оси с зажимами находилась большая, как будто бесформенная масса разложившейся древесины. Стюарт полагал – и Филлипс с ним соглашался, – что эти зажимы, должно быть, использовались при строительстве погребальной камеры, а кусок дерева – часть одной из стен или, возможно, даже крыши. Вялость, которую я чувствовала накануне, не проходила. Хотя я и выспалась, но сон был беспокойным и тревожным. Мне снилось черное небо и самолеты, которые уничтожали то, что осталось от Саттон-Ху, и, вероятно, нас тоже. Какая жестокая ирония: мы должны раскапывать останки одной цивилизации как раз тогда, когда наша собственная, казалось, находится на грани уничтожения.

Утром в газете «Дейли телеграф» я прочитала, что немцы продолжают наращивать силы в порту Данцига. Застрелили польского пограничника. Предположительно это сделали офицеры СС, расквартированные в городе. Между тем эксперт по почерку проанализировал каракули фельдмаршала Геринга, главы немецких ВВС. Он пришел к выводу, что Геринг чувствует «свою власть и при этом не отличается особой отзывчивостью».

Перед самым обедом, работая, я наткнулась на стопку сложенной и сшитой кожи. Она выглядела как недогоревшая бумага. Кожа сильно истлела, но несколько стежков все еще были целы. Филлипс предложил положить ее в воду. Принесли миску, и кожу погрузили в жидкость. Некоторое время ничего не происходило. Затем, сначала очень медленно, кожа начала разворачиваться. По мере того как это происходило, я поняла, что это подошва ботинка или сандалии. Я завороженно смотрела, как она сгибается и растягивается. Выглядело так, будто живая нога все еще находилась внутри, на моих глазах становилась осязаемой. Но когда я вынула ее из чаши, она тут же распалась. Все, что осталось, – это невесомая слизь, которая тянулась с моих пальцев длинными коричневыми нитями.

Когда мы прервались на обед, все – включая мужчин – сидели наверху траншеи, вытянув ноги перед собой, и ели сэндвичи, которые нам передала миссис Претти. В какой-то момент Филлипс уронил яблоко. Оно покатилось вниз, перепрыгнуло через два квадрата и оказалось в центре погребальной камеры. Роберт без спроса соскользнул вниз и пошел за яблоком. Когда Роберт зашагал по песчаной корке, на лице Филлипса отразился ужас. Однако ему удалось достаточно правдоподобно его поблагодарить, когда тот вернул яблоко.

Настроение у Филлипса резко ухудшилось, когда миссис Претти сообщила, что пригласила несколько местных жителей на вечеринку в следующий вторник, чтобы они могли осмотреть корабль. Она извинилась, что не сказала раньше, но добавила, что новость буквально вылетела у нее из головы – так она переживала. Она также упомянула, что ее племянник находится в отпуске в Восточной Англии – путешествует на велосипеде – и приедет во второй половине дня. Увлеченный фотограф-любитель, он надеялся, что сможет сделать несколько снимков раскопок.