Читаем Расколотый мир полностью

Если бы только он мог пройти это вместо нее! Но такой возможности у него не было – и он делал то, что умел. Поддерживал ее.

В ночь на четвертые сутки Василина спала беспокойно. Тело ее было холодным, она ворочалась и прижималась к мужу, и Байдек сторожил жену, слушая неровное дыхание и тревожный стук ветра в окна. Ему почему-то было не по себе, будто предстояло что-то нехорошее.

Утром королева, позавтракав парой стаканов воды, посеревшая и тихая, пошла на очередное совещание. Глаза ее заметно посветлели, и Байдек, почти озверевший от тревоги и предчувствия, следовал за ней по пятам.

На совещании Василина, странно склоняя голову, обводила присутствующих взглядом все более светлеющих глаз. В зале заметно холодало, и министры ежились. Не сразу она отвечала на вопросы, отрешенно взирая прямо перед собой и то и дело поворачивая голову к окну.

– …В результате мы можем перекинуть к Дармонширу всего семь установок залпового огня… – говорил министр обороны.

В окно вдруг застучало – то, увлекшись, погналась за какой-то мушкой малая пташка. Василина медленно повернула голову на звук – и в наступившей тишине все услышали, как утяжеляется ее дыхание. Полыхнул огонь в камине, лизнув лазурные изразцы фасада, и от королевы тоже повеяло жаром.

Мариан сделал знак министру обороны, но тот сам понял, что происходит что-то нестандартное. От королевы потихоньку отодвигались – только муж сидел рядом, она с силой сжимала его руку, но принц-консорт не морщился и не пытался отвлечь, понимая, что сейчас его не услышат.

Королева облизнулась. Глаза ее стали совсем светлыми, льдистыми, по телу потек огонь – и она, неуклюже махнув руками и покачнувшись на стуле, полыхнула, окутываясь пламенем. Очертания ее тела поплыли, переплавляясь в большую огненную соколицу – и та, издав пронзительный крик, дернула крыльями раз, другой и, сорвавшись с места, вылетела в окно, оставив после себя оплавленную дыру в стекле и тлеющие рамы.

В кабинете продолжали молчать. Принц-консорт на секунду прикрыл глаза и проговорил:

– Продолжайте, Геннадий Иванович. Я все передам ее величеству, когда она вернется.

* * *

Голод. Голод и холод.

Внизу много камня и много людей. Кровь и плоть… но ей хочется иной добычи. Добычи яростной, сильной. И она летит по дуге над городом, и в полыньях реки Адигель отражается пылающая огнем соколица.

Кончился город. Пошли деревеньки, черные поля, едва тронутые зеленью леса. Много в них живности, видит крылатая королева с высоты даже мышь в норе, но все не то. Вот поскакал поперек поля заяц – и она обрушилась на него, пробила ударом клюва череп и в несколько рывков заглотила. Но только раздразнила себя этой кровью, не насытила. Взмыла высоко в небеса и понеслась дальше над лесами, высматривая добычу.

Тянет внутри то ли тоской, то ли жаждой. Не только едой насытиться хочется – кипит в крови человеческой божественный огонь, поет о вдохновении битвы.

Еще быстрее полетела соколица над лесами – и вдруг окутало ее легким туманом, и выбросило не пойми где: сбоку невысокая гора дымится, вершина как ножом срезана и красным из нее светит. Под крыльями чаща высокая, деревья дымкой зеленой подернуты, и стволы у них такие, что, возьмись за руки и пять человек, – не обхватят. Темными пятнами стоят в лесу красавицы-ели, и нет среди них той, которой меньше ста лет.

Древностью веяло от этого леса, силой веяло. И добычи в нем много: вот гордый красавец-олень с пятнистыми боками, вот рысь, а дальше медведь кору дерет. Порхали пичужки, молниями носились зайцы и белки – а соколица замерла и упала вниз с жадным, хищным криком-свистом на спину огромного вепря размером с бизона, что глодал корни великана-дуба на пригорке.

По себе ли добычу выбрала? Шкура бурая – не проткнуть когтями, не пробить клювом. Взревел зверь, сбрасывая соколицу, развернулся к ней – глаза кровью налиты, клыки размером с ладонь, – и бросился вперед.

Полыхнула дочь Красного огнем и превратилась в огромную волчицу цвета заката. Дернулась в сторону, пропуская кабана мимо, прыгнула ему на спину, вцепляясь зубами, – врезался кабан в дерево с ревом, притер волчицу к стволу, клыками ударил, и потекла огненная кровь.

Извернулась волчица, зарычав от боли. Своя кровь в ноздри ударила, в глаза яростью плеснула. Запело внутри удовольствие от боя – незнакомое, острое, – снова кинулась она на вепря, вцепилась зубами в бок, вырывая кусок плоти, кое-как отскочила от страшных клыков, покатилась по земле от кабаньих копыт. Вепрь давил ее с рыком и визгом, сопел, и из пасти его хлопьями падала желтоватая пена, а волчица щелкала клыками, вцепляясь то в ноги, то в морду, рыча, рвала его когтями.