Когда совещание закончилось, Грязнов еще долго не мог забыть об услышанном.

— Вот так растишь, растишь детишек, — задумчиво произнес он. — А получаются, как говаривал незабвенный Аркадий Райкин, кто?.. Вот то-то и оно.

— Слава, ты сегодня на все смотришь мрачно, — заметил Турецкий. — Есть разные детишки.

— Я понимаю, — согласился Грязнов. — Интересно, а ты ко мне пришел с хорошими сообщениями?

Турецкий утвердительно кивнул:

— Да. Все твои работники вне подозрений.

— Как будто я сомневался… — буркнул Грязнов.

Закурив и затянувшись с удовольствием, Турецкий бросил как бы невзначай:

— А почему ты, хотя бы для формы, не вставил в список фамилию Гончара?

Грязнов глянул исподлобья:

— Если подозреваешь Андрея Алексеевича, подозревай и меня.

Сбросив пепел с сигареты, Турецкий пожал плечами:

— Я никого не подозреваю. Просто спросил, почему?

Грязнов набычился, хотя тон речи был спокойным и ровным.

— Если между вами пробежала черная кошка, я не обязан вас мирить. Это, так сказать, факт вашей биографии. Гончара надо знать. А я знаю его давно. Он, брат, не всегда был такой пузатый колобок. Это ты у нас строен, как Давид. Наверное, твоя Ирина знает какое-то средство. Но и Андрей Алексеевич когда-то был стройным юношей с орлиным взором. И женщины у него были красивейшие. Лет пятнадцать назад его внедрили в одну рязанскую банду. И там он действовал успешно. А выдал один «крот», бежавший из колонии. Он усек Андрея в составе оперативно-следственной группы, еще раньше. Всего не предусмотришь. Бандиты схватили его и собирались распять в подземелье. Мы едва спасли. Я в этом участвовал. Если бы не одна его запутанная история с женщиной, он бы сидел на моем месте. А я был бы у него заместителем.

Грязнов помолчал.

— Так что, брат, у Андрея героическое прошлое. И такой человек не может перемениться.

— Ну, Слава, ты меня прости! — Турецкий даже вскинул руки вверх от возмущения. — Это из какой-то старой школьной программы. История нашего государства, даже в самом недалеком прошлом, показала столько перевертышей, что пора уже перестать удивляться и благоговеть перед собственными выдумками. Сперва создаем себе кумира, затем начинаем причитать: ах! ах! Как же так?

— Ты просто плохо относишься к Гончару. Причем, повторяю, незаслуженно! — повысил голос Грязнов. — А я не собираюсь отказываться от друзей и забывать их прошлое. Заслуженное, скажем так.

— Я не плохо отношусь, — Турецкий сбавил тон, понял, что Вячеслава не переубедить. — Просто возникает сразу симпатия к человеку. Доверие! Или, наоборот, антипатия. Я не знаю, как объяснить. Флюиды, наверное.

— Вот! Вот! И разберись со своими флюидами. Кстати и насчет Виткевича. Уж заодно. Тоже разберись! По моему поручению выяснили, что банк «Эрмитаж» держится прочно. Это опять к вопросу о флюидах. И твои опасения напрасны.

— Странно, что никто не помнит об огромном невозвращенном кредите.

— Да кто тебе сказал?

— Женщина. Даже больше скажу — бывшая жена председателя правления банка.

— А, ну тогда понятно.

Глава 25 Старые счеты

Объездив с молодой женой Италию, Францию, Испанию, остановившись проездом в Лондоне, председатель правления банка «Эрмитаж» Владимир Ильич Виткевич посчитал, что Европа им и достаточно изучена, и к тому же разорительна весьма.

Причем эти путешествия вовсе не сблизили его с женой Эльвирой. Даже наоборот. Раньше платные девочки постоянно им восхищались, Эльвира же была вечно недовольна. И к тому же завистлива. У других жен, ей казалось, и драгоценности были крупнее, и гостиничные номера получше, и машины подороже. В любовных развлечениях она была ненасытна, и Владимир Ильич часто терялся. Эльвира и тут первенствовала. Начав развлекаться с мальчиками в тринадцать лет, она приобрела к двадцати огромный опыт, которому бедный Виткевич далеко не всегда соответствовал. После скоропалительной женитьбы постепенно у них выработался прочный стереотип отношений: безапелляционные суждения Эльвиры по любому вопросу — от колготок до большой политики — и полная подчиненность ей во всем Владимира Ильича.

Вспоминая прежнюю жизнь с Ниной, он удивлялся своему тогдашнему спокойствию и благополучию. Но не торопился вернуться. Вернее, вовсе не собирался. Эльвира его ослепляла.

Когда приблизился очередной отпуск, ему захотелось отвязаться от надоевшей Европы и поехать на Селигер, в места, связанные с молодостью, когда всего было вдоволь, кроме денег, — и здоровья, и любви, и приключений.

Там, на лодочной станции, оставался знакомый дед, можно сказать приятель, который обещал все устроить. Пока Виткевич из бедного работника сберкассы на Суворовском бульваре превращался во всемогущего председателя правления банка, колесил по Европе, наблюдал закаты над Атлантикой, дед сидел на одном месте, смазывал свои скрипучие уключины. Тоже, может быть, наблюдал закаты. Только на Селигере. По воспоминаниям Виткевича, это было не так уж плохо. А если покопаться в памяти и в чувствах, так даже лучше.

Одним словом, пригодился дед.