Я кинулась к девушке-проводнице, которая предложила мне переселиться в отдельное купе, предупредив, что там никого нет и не будет. Это купе обычно не имеет спроса – оно на колесах.

Я просидела ночь на своей койке, колеса неистово тарахтели, и я подпрыгивала, стукаясь головой о верхнюю полочку. Кроме этого неудобства, было еще одно – сортир рядышком, и все население вагона опорожнялось неистово всю ночь.

Лежать на койке не удавалось, – подскакивая, я рисковала очутиться на полу. Милая девочка-проводница часто наведывалась, чтобы удостовериться в том, что я невредима, за что и получила от меня десятку.

Население моего вагона выражало мне сочувствие, когда увидело меня утром синюю, несмотря на румяна.

Ленинград был обоссан дождем, нудным и холодным, как в глубокую осень…»

Ф. Г. не написала только о том, что после бессонной ночи ей предстоял спектакль.

Через день я позвонил ей в гостиницу – она жила в 300-м номере «Европейской» – почитатели ее таланта предоставили номер, где она уже не раз останавливалась.

Первый спектакль, несмотря на бессонную ночь, прошел отлично. А играть было трудно – зал на две с половиной тысячи зрителей и никакой акустики. Появление на сцене Раневской встретили с таким энтузиазмом, что остановилось действие и Ф. Г. никак не могла начать роль. Овация разразилась и после спектакля.

– Меня так принимали, что мне неудобно даже об этом рассказывать, – сказала Ф. Г.

«Неистовая любовь ко мне зрителей,– написала она,– вызывает во мне чувство неловкости, будто я их в чем-то обманула».

Я вспомнил рассказ Ф. Г. о других гастролях – в Свердловске. Там состоялась неофициальная премьера «Сэвидж». Зрители набили театр, как никогда, – у кресел партера, возле стен выстроились шеренги контрамарочников, на ступеньках балкона и бельэтажа вплотную друг к другу – те, кто получил «входные» билеты без места. Акустика в Оперном театре, где играл «Моссовет», была тоже не блестяща.

Раневская, учитывая это, старалась говорить несколько громче, чем обычно.

После спектакля за кулисы пришел старый, заслуженный актер – коренной екатеринбуржец.

– Ну как, скажите? – спросила Ф. Г. – Я не очень плохо играла?

– Превосходно, обворожительная, – рассыпался в комплиментах актер.

– А слышно было?

– Слышно? – замялся актер. – Не очень. Я сидел в седьмом ряду и многое не расслышал.

– Боже! В седьмом! А что же тогда на галерке?

– Да, да, дорогая, – сочувственно закивал актер, – вы уж постарайтесь в следующий раз погромче. Я приду опять – посмотрю и послушаю. В следующий раз, – рассказывала Ф. Г., – я орала так, что у меня заболел пупок от напряжения.

После спектакля в уборной снова появился улыбающийся старик актер.

– Ну как? Говорите быстрее! – попросила Ф. Г.

– Лучше, лучше, дорогая. Но… половину текста я так и не расслышал. Хорошо бы погромче.

– Громче?

Ф. Г. была в отчаянии. Наблюдавшая эту сцену костюмерша шепнула ей:

– Не расстраивайтесь, Фаина Георгиевна! Зачем вы его слушаете – он же совсем глухой! Его из-за глухоты и из театра попросили. Он уже пять лет как на пенсии!

<p>Любимая несыгранная роль</p>

Дом актера BTО изредка проводил «Вечера несыгранных ролей». В них всегда есть горьковатый привкус. Почему «несыгранных»? Режиссер не поверил в актера? Театр не хочет ставить пьесу? Или такой пьесы вообще нет – иногда разыгрываются сцены из романов и повестей. Это вечера актерской мечты.

Среди не сыгранных Раневской ролей есть одна, о которой Ф. Г. не могла вспоминать спокойно. Пер Гюнт в конце своего пути мучился от видений, преследовавших его:

«Мы мысли, которые ты не додумал, и оттого нам пришлось умереть, едва зародившись. Мы мечты, которыми ты грезил, а потом забыл нас, – ты мог нам дать жизнь, но мы стали призраками».