«„Exegi monumentum!“. Вергилий».

«„Трудно по виду определить ее возраст. Ее лукавое лицо – моложаво, глаза живые, ясные. На лице заметна тень улыбки – это придает ей шутливый вид, даже когда она сердится. Седые волосы сияют, подкрашенные синькой. Они хорошо уложены. Одета нарядно“. – Миллионерша со стенда Шанель!!!» (Оценка Ф. Г. авторской ремарки. – Г. С.)

* * *

«Я не знала, куда мне девать себя, чем заняться. Я так наслаждалась, мне так нравилось играть на сцене».

* * *

«Краткость – душа ума». Шекспир.

* * *

«Человек, помогай себе сам!». Бетховен.

* * *

«Почему это люди так себя любят? Что в них хорошего?

Для меня секрет смеха – только в совокупности таланта драматурга, актера, режиссера. Если кто-то выпадает из этого звена – все идет прахом. Гений Чаплина – совокупность в нем актера, драматурга, режиссера и чудесного человека».

* * *

«Потребность быть полезной, нужной они считают моим безумием».

* * *

«– Мне плохо – сердце. Необходимо немедленно сделать педикюр!

– Зачем?

– А вдруг умру, как же без педикюра?!»

* * *

«Безумным легче довериться. Они не предадут».

* * *

«Я видеть вблизи себя хочу лишь толстяков. Худые люди могут быть опасны». Шекспир.

<p>Дело не в литературе</p>

– Жаль, что вы не посмотрели «Опасные гастроли», – сказал я в следующий приезд в «Подмосковье».

– Неужели это так интересно?

– По-моему, это блестящий образец смеси революции и кафешантана, банальностей и революционной фразы, примитива и претензии на философские афоризмы, то есть образец пошлости в конечном итоге.

– А разве на самом деле революция не была такой? Анна Андреевна назвала ее как-то «самодержавием в пролетарских одеждах», «кровавым карнавалом» с одним результатом: с чем боролись, на то и напоролись. Но я не поняла, почему именно мне нужно было смотреть этот шедевр пошлости? Или вы думаете, что я на своем веку мало видела подобных? Мне так немного осталось, дорогой вы мой, что я уже не имею права тратить время не только на говно, но и на все, что лежит рядом и считается годным к употреблению…

Помню, я как-то принес Ф. Г. новую книгу Андрея Битова «Аптекарский остров», очень понравившуюся мне.

– У меня сегодня неважно с глазами, если можете, почитайте, – попросила Ф. Г.

Я начал один из рассказов.

– Нет, это плохо, – остановила меня Ф. Г. через минуту. – Попробуйте, пожалуйста, другой.

Перевернув несколько страниц, начал другой. На этот раз Ф. Г. слушала минуты три:

– Но ведь это не литература. Это плохо написано. Или литература второй свежести, что невозможно: «свежесть бывает только первой, она же и последняя». Все остальное – тухлятина. Времени на нее нет.

–Но вы же читали Кочетова[55]!

– Читала. Даже журнал с этим романом – как он назывался? «Чего же ты хочешь»? – выпросила на один день. Но разве я хоть раз назвала это литературой? Пусть это не роман. Пасквиль тоже вид творчества. Здесь ведь дело в другом: писания Кочетова – факт нашей жизни, и читать их нужно, чтобы знать, в каком бардаке мы живем.

Кочетова, помню, Ф. Г. читала при мне – два номера «Октября» в очередь со мною. Манера читать у Ф. Г. была очень своеобразной: она вздыхала, стонала, вскрикивала.

– Что? – спрашивал я.

– Нет, нет, ничего. Не хочу вам мешать – вы еще до этого дойдете!

А потом вдруг швырнула журнал так, что он полетел через всю комнату:

– Все, больше не могу. Эта сволочь считает, что страдания несчастных ленинградцев в годы войны преувеличены! Нет, надо брать стул и идти с ним через весь город, на Тверской и там публично размозжить этому подонку череп!

Журнал она больше в руки не взяла, а когда через несколько дней я принес пародию Зямы Паперного[56] «Чего же ты, Кочет?», она смеялась до слез и все повторяла:

– Ангел! Вы же знаете Зямочку – скажите, что я целую его, ноги согласна ему мыть и вытирать остатками своих волос!

Правда, когда я прочел абзац, где героиня пародии Уя (у Кочетова она Ия) говорит своему возлюбленному: «Ты знаешь, какого счастья хочу я?» «Какого, Уя?» – спросил он. – Ф. Г. всплеснула руками: