Становится тесно. Выхожу бочком в коридор и вытягиваю туда же из дверного проема Мишу.

— Это что еще за черт? — наклоняясь к его уху, спрашиваю я.

— Приехал вместе с ребятами, которые сводный отряд набирают. Тоже доброволец. Из-под Дубоссар. Там где-то его горцы стоят рядом с батальоном украинских националистов. И еще, по-моему, он вербовщик. Вербует отсюда народ воевать за деньги на Кавказ. Мне не предлагал, я же мент все-таки, а вот оуновцев нескольких и кого-то из казаков завербовал, как я слышал.

Ух ты! Националисты защищают нас от националистов! Вот это набрали защитников!

— Что в Бендерах? Кто в Парканах? — забрасывают вопросами кавказца наши ударники.

— Войска есть! Оружые есть! Но балшой бардак! Чтоб не был бардак, надо сюда генерал Дудаев!

Эту песню я и раньше слышал от нацменов, купивших места в ростовском университете. И о тех порядках, которые наводят дудаевцы в отданной им на откуп Чечне, только уже не от восторгающихся чеченцев, а от русских беженцев слышал. «Не хочешь воровать — терпи!» Вот какие афоризмы у чеченского генерала.

— Да кто он такой, Дудаев?! — возмущаюсь я. — Такой же националист, как и те, что в Кишиневе!

На меня шикают:

— Тише, не видишь, он чечен и с автоматом…

Вот же дураки! Пойду-ка я вниз, на место сбора, пока не стошнило. Глядя прямо на чеченца, спрашиваю:

— Спускаться можно уже?

— Да, туда ходи, командыры уже там!

Уже на лестнице снова слышу:

— Чтоб не был бардак, люби-не люби, надо Дудаев!

Были бы они здесь в силе, он бы на мое высказывание о Дудаеве не смолчал!

— Я-то и не знал, что у нас, кроме казаков, еще оуновцы и чеченцы есть! — бросаю идущему следом за мной Мише.

— Кого здесь только нет, — отзывается он. — Я поначалу о многом тоже не догадывался!

— Молоды вы все знать, — смеется Тятя. — Я вот никуда не лез, а знаю, что не только приезжие, а наши нацмены среди этих вербовщиков есть, особенно те, кому давно сидеть пора. Помнишь скандал с миллионной взяткой, Эдик?! Немножко отдохнули на нарах и вывернулись, гады!

Выходим во двор и сразу же натыкаемся на старшего лейтенанта с двумя бойцами. Посреди двора на сошках стоит пулемет с заправленной в приемник лентой.

— Это наше или только в учебных целях? — тыча пальцем, браво спрашиваю я.

Старлей смотрит насмешливо. Кто я, доброволец или еще один любопытствующий?

— Наше! Что, учиться будем?

— Конечно!

— Воевать спешишь? Это ведь, братан, всерьез, а не понарошку! — сохраняет старлей насмешливый тон.

Смотрю ему прямо в глаза.

— Догадываюсь. Но кто-то же должен?!

И тут мой запал кончается. Стеснительно улыбаюсь и словно прошу:

— Хочется сделать в жизни хоть одно дело…

Вот это старлею понравилось! Выражение его лица теплеет.

— Ну что же, коли прыткий, давай знакомиться! Я — Мартынов. Можно Павел. Командир вашего отряда. Или взвода, лучше так будем говорить!

Так он и сказал. Не «нашего», а «вашего» — как дистанцию между собой и остальными провел. Называю себя. На вопрос о службе в армии честно отвечаю ему, что да, служил, но с боевой подготовкой была лажа. Кроме «калашникова» в руках ничего не держал, да и тот эпизодически. Снова гляжу на пулемет. И он еще раз меряет меня взглядом. Кажется, понравился ему и этот мой интерес.

— Дело поправимое!

Старлей кивает своим ребятам. Я присаживаюсь к ним.

Так я познакомился с Али-Пашой. А два кренделя с пулеметом оказались Сержем и Жоржем. Вот почему Паше я понравился, а Сержу, который объяснял мне, как обращаться с ПК, показался сопливым и туповатым. Подумать только, от каких мелочей зависит начало отношений! Не разозлился бы из-за наших деятелей и чеченца, все могло пойти по иному…

44

Отрепетировав заправку ленты и подготовку пулемета к стрельбе, отхожу в сторону. Мысленно прокручивая действия, которые только что делал руками, оглядываю двор. Добровольцы собираются. Несколько человек окружили старлея. Вспоминаю, что хотел спросить у него. Колеблюсь, но вижу: если искать удобного случая, буду долго ждать. Придется влезть в чужой разговор. Подхожу к этой группе.

— Командир! Чечен-то каким образом с вами?

— Что? Чех?! А-а, тот! Он не с нами, а с казаками. Сопровождал кого-то.

— Ну и казачество пошло, едрена вошь! — удивляется кто-то из обступивших его ребят.

Время продолжает тянуться томительно медленно. Слоняясь по двору, подбираю с земли еще одну пулю. Верно, из той же очереди, что и ее подруга, доколотившая мне уголок окна. Показываю находку Тяте и Мише, убивающим время за разговором с Федей, одним из наших помдежей. Они односельчане из русского переселенческого села Великоплоское и без тени смущения кличут друг друга кацапами. Село это, издавна основанное и заселенное старообрядцами, в двадцатые годы было включено в молдавскую автономию, а в сороковые, после войны и очередного советского передела, оказалось на Украине. Но ближайшим к нему городом был и остался Тирасполь. Поэтому большинство жителей села работают здесь. Многие, как Тятя, давно перебрались сюда насовсем. У Феди какая-то дивная старообрядческая фамилия, которой он почему-то стесняется. Поэтому для всего горотдела он просто Федька Кацап.