Читаем Раненый город полностью

Слоняемся по зданию штаба милиции. Осматриваем. Раньше я внутри него ни разу не был. Раньше это было здание городского отделения КГБ. Надо запомнить планировку, лестницы, подходы. Если что, наряду с гостиницей это будет наш опорный пункт. Если успеем добежать. Здание хорошее, высокое, компактное, что позволяет быстро перемещаться со стороны на сторону, от окна к окну, но вокруг слишком зажато другими строениями. Для устойчивой обороны соседние дома надо занимать, а иначе штаб пригоден лишь для того, чтобы в течение суток или двух отсидеться. Однако бардак тут. Зачем, спрашивается, было так растаскивать и переворачивать мебель? Когда она свалена у окон, это неудобно. Папки, канцелярские принадлежности — чего только под ногами не валяется. Наши оперы зачем-то начинают ворошить все это. Кто-то из слободзейцев влезает в лежащие в углу на полу пакеты. А там какие-то документы, дамский кошелек, заботливо завернутые в тряпочку новые и красивые, плакированные патроны… Да это же чьи-то личные вещи! Наверное, тех двух парней с девахой, бендерских милиционеров или ополченцев, которые спускались нам навстречу по лестнице.

— Ребята, — говорю, — как вам не стыдно! Это же личные вещи! А ну положите на место для девчонки ее кошелек и патроны!

И тут, как назло, бендерчане опять входят. Наш коллега не находит ничего лучшего, как незаметно сбросить на пол кошелек, который он не успел уложить на место. О черт! Каким ослом чувствуешь себя рядом с этими искателями сувениров!

Закончив с осмотром, решаем с Федей и Семзенисом прогуляться по местам боевой славы — на Коммунистическую и Первомайскую. За нами увязались с просьбой показать, где и что было, Паша Звонцев и один опер из слободзейцев. Если бы не их болтовня по поводу каждой пулевой отметины, хорошо было бы сейчас идти по летним тенистым безлюдным улицам. По дороге они находят и с благоговением поднимают с земли стреляную автоматную пулю.

Фасады разбитых и выгоревших зданий, в которых мы держали оборону, уничтоженный до основания частный сектор, разлохмаченные, оставшиеся от больших придорожных деревьев пни в залитой солнцем тишине впечатляют наших попутчиков настолько, что они прекращают трещать. Они и представить себе такого не могли. Да и у самого возникает ощущение нереальности. Отдохнувшие от войны мозги вновь не желают воспринимать такой контраст, пытаются от него избавиться. Сознание мечется от дремотной тишины непострадавших кварталов, где, кажется, сейчас откроются калитки с подъездами и улицы наполнятся спешащими по своим делам людьми, к пожарищам и руинам недавних боев. Туда-сюда, туда-сюда… И возникает соблазн объявить собственную память обманом, а сгоревшие и разбитые дома иллюзией… Вопреки всему что-то глубоко вбитое в голову с детства и юности, прошедших в великой и грозной для врагов стране, пытается заверить, что ничего такого не могло быть, это сон, а мир был и будет всегда и продолжится вечно. А они, руины, глядя черными закопченными глазницами, шепчут: нет, было… И будет снова… Может, через день, через час, через пять минут… Берегись, не забывай… Но, только отвернешься, сразу хочется ничего не помнить и видеть только безоблачное небо и жаркое южное лето.

Нет, абсолютно неправильно нас воспитывали. Крепко повбивали нам в головы постулаты о незыблемости советского строя и конечной победе мира во всем мире. О том, что в каждом встречном человеке все должно быть прекрасно, относиться к нему надо, как к другу, а все уродливое и злое будет вот-вот изжито… Оболванили до стойкого закрепления ненормальных рефлексов. Никогда бы не подумал, что вернется тот разрыв в восприятии, что был в первые дни. А вот поди ж ты…