Читаем Райотдел полностью

— А у нас одного парня за Есенина, помню, чуть под трибунал не упекли, — сказал Хозяшев. — Я на танках служил, стрелком-радистом. А он — командир машины был, с-под Томска. Замполит его тетрадку со стихами где-то надыбал… ох и разорялся! «Демагогия! Упадочность! Кулацкая агитация!» Кругом война идет, а он… Дурак, конечно. Если бы не на фронте, в запасном или учебном, он бы точно его засадил. А тут комбат ему говорит: «Если парня не будет — сам на его место сядешь. Имей в виду — у меня лишних нет». Тот и отвязался. Только тетрадку сжег перед строем. И парень тоже скоро сгорел — вместе с танком, с экипажем…

— Ну, завспоминал… — с тоской произнес Ваня. — Хоть сегодня вы меня не мучьте! Я в сто раз больше вашего видал, поняли вы?! Я в сороковом пехотное училище кончил! Под Смоленском первый бой принял! От той нашей дивизии знаете сколько сейчас в живых народу осталось? Три человека!!! А я в ней… сколько был… а!.. А-а-а! — хрящи на шее у него туго натянулись, синеватой бечевкой четко обозначилась и запульсировала вена. Рот застыл, руки окостенели, скрюченные, — Ваня начал закидываться. Фаткуллин, крикнув: «Держите его, крепче!» — схватил графин и стал брызгать водой на лицо. Прокурор грузно опал на стуле; открыл глаза, поморгал, выдохнул шумно: «Х-ху-у-у…»

— Ничего, бывает, — по шишкинскому лицу блуждала жалкая, мерцающая улыбка. — Посидите, отдохните, Иван Степаныч.

— Быв-вает… — слова у Таскаева выходили еще полувнятными. — Вот так концы и отдаем… Ладно, гуляйте, я… посижу пока… А все ты виноват! — напустился он на Колю. — «Сгорел… с танком…» Кто тебя за язык тянет? Вы пейте, пейте, старые банидиты… а ты, парень, как сюда затесался? — обратился он к Носову.

— Он наш друг! — сказал Фаридыч.

— Друг… Он еще молодой, а вы его спаиваете. Иди-ка, Миша, сюда, давай потолкуем, ну их на хрен…

После выпитого Михаилу снова стало хорошо. Душа рвалась на волю.

— А выпьем, Иван Степаныч?

— Ну выпей, я пока подожду. Давай, двигайся ближе. Ты, я слыхал, уходить собрался? В науку, да? Дело неплохое… Что, и раньше тяга была? Диплом у кого писал?

— У Литвака.

— У Ильи? Да я же его знаю как облупленного! Он у меня в районе помощником начинал. Умный парень, но с заскоками… на чем-нибудь да подорвется, бывало! Я ему рекомендацию в партию давал. Привет передавай.

— Я выпью еще, Иван Степаныч?

— Давай-давай… Жалко, что со следствия уходишь. Работаешь чисто, все на ходу хватаешь, багаж хороший. Вообще с вами, университетскими, сложная штука. При вашем-то, казалось бы, образовании, кругозоре, чего проще — врубился и пошел! До любой должности можно дорасти. Надо только знать, чего хочешь. А вы… за службу не держитесь, все по сторонам смотрите. Что тебя взять, что этого Фудзияму вашего… чего ему не хватало? А вот кто из милицейского аппарата или школ на следствие попадает — они капитальнее, хоть и толку обычно поменьше, кругозор поуже. Вцепятся, и — тихонько, тихонько…

Носову вспомнилось, как месяц назад он увидал на рынке своего однокурсника Серьгу Назина: тот в форме, сверкающих сапогах волок за шиворот по грязи на пару с каким-то сержантом драного заблеванного шарамыгу; лицо у Серьги было радостно-ретивое, возбужденное.

— Не все ведь, Иван Степаныч, — сказал он, — такие, как я да Вайсбурд. Часть приживается к этой системе, прилипает и прекрасно себя в ней чувствует.

— Да… и бессовестные есть, и всякие… тоже знаю. А тебя вот жалко. Ты поначалу не очень надежным мне казался — все жалел, понимаешь, кого-то… Разве можно, что ты! Эта публика матери родной не пожалеет — не хватало еще нам слюни перед ней пускать! Хотя то, что через душу это продернул — тоже неплохо… А в последнее время у меня к тебе нет претензий. Вырос, построжал… молодец! Давай-ка, плесни себе и мне.

Они выпили, и прокурор положил на носовское плечо свою тяжелую длань.

— Оставался бы, а? Я бы из тебя второго Бормотова сделал. А он — ас в следствии, другого такого во всей области нет. Эти-то, — он кивнул в сторону галдящих стариков, — пар отработанный, на них надеяться нечего. Вообще — глянешь кругом, и — хоть шаром покати, нет крепких ребят. Не-ет, зря уходишь, зря… Только жалеть их не надо. Всех под корень… р-рубить!.. Да, вот… отпустил ты… женобой, помнишь, истязатель… приостановил дело…

— Балин, что ли?

— О! Совершенно верно! Как же ты так — с арестом-то оплошал?

— Да оплошал, было дело…

— Ладно хоть не упрямишься, сознаешь вину… Тогда скажу тебе еще: к нам в прокуратуру ведь жалоба поступила. От потерпевшей, от сожительницы его. На тебя, голубчик, жалоба. Так что готовься, станем разбираться. Суши сухари. Ге-ге-е…

— Ну… и что же она жалуется?

— Пишет, что Балин ее все равно зарежет, он это ей заявил совершенно четко. Что он ее преследует по поселку, она вынуждена скрываться. Понял, чего ты натворил? Это, пишет, следователь виноват, что оставил его на свободе.

— А-а, я виноват?! — хмель уже снова цепко сидел в его голове. — А когда она… с подружкой своей, с этой, как ее… Савочкиной… ходили умоляли, чтобы я его отпустил… это что?

— Письменное заявление на этот счет ты у них принимал?