Если жизнь созидается любовью, что же такое это….Любовь? Это, правильный вопрос. Что бы ответить на него, нужно понять и выделить, для себя одну вещь. Не страсть, не влюбленность и тем более не привычка. Не способны, пробудить в господе, желание созидать. Только жертвенность. И при чем искренняя. Думаешь, ему приятно созидать материю, когда он задумал ее как духовное? Любовь, это всегда жертвенность. Необходимость! Человек и осознается любовью, лишь для того, что бы понять грусть. Его грусть, когда он жертвенно принял наши желания. И воссоздал материальный мир, вопреки. Потому и любят не за что то, а вопреки. И все эти слова, воспетые художниками и ремесленниками от поэзии. Ни что иное, как стремление приблизиться к нему. Истинному чувству, созидающему свет. Находя и воспевая объект своей страсти, созданного одним только словом, корнями своими, уходит к тому первому чувству. Появившемуся во вновь обретенном сердце, только что рожденного в пустоте ангела. Укоренившегося, и пустившего ростки. Зацветшего и принесшего плод. Ласково предложенный первой женщине, как знак рождения первого желания….наслаждаться. А не любить. Потреблять, а не жертвовать. И можно ли познать тогда творца? Не понимая истинность его намерений. Не понимая, что любовь, это его милость, а не его желание, привычка или страсть.

– Я говорю есть что выпить, – уже кричал я.

– Когда зимы разойдутся, – он как будто говорил уже сам с собой, не обращая на меня совершенно никакого внимания, – что бы не думать о том, кто перед тобой. Когда ты поймешь всю суть вечного, и увидишь. А увидишь ты именно его, предвечного. Но в тот момент, когда уляжется пыль из – под копыт, вечно несущегося времени, ты и поймешь всю суть вещей.

И то как это происходит, ни знает никто. Как все устроено, знает только ОН, и ОН, тем ни менее, всегда в поиске истины. Он был изначально, и создав все миллионы уровней сознания, пропитал ими всю вселенную. И в каждом из этих миров, царит справедливое равновесие. И каждый из нас, одна из гирек, на весах сущего. И поняв свою природу, многое становиться реально понятным.

Ничто не возникает из ничего. Ничто не обращается ни во что. Рожденное один раз, не умирает никогда. И все то, чего нет, не может быть никогда.

– Уф, – выдохнул я.

Он замолчал. Потом вытер пот со лба какой то грязной клетчатой материей и указал мне пальцем под стол:

– Там такая синяя педалька есть, нажми на нее и перед тобой откроется маленький бар, выбирай по своему вкусу.

И действительно педалька была не заметно с первого взгляда. Я надавил на нее и часть столешницы перед моим лицом отворилась. Здесь были такие же маленькие бутылочки, виски, водка и текила. Я взял парочку и не разбирая влил себе в рот. Сразу стало тепло и спокойно.

– Так что, – спросил меня он, – ты готов?

– Я готов, всегда готов, – отрапортовал я, приставляя руку к голове в пионерском салюте – как Гагарин и Титов.

– Не занимайтесь там ерундой, – послышалось из за двери, – начинайте уже эфир.

– Хорошо, – сказал я в микрофон, – про любовь так про любовь.

По видимому я уже был просто пьяный.

Глава тринадцатая. Я начинаю творить рай

– Ну, про любовь так про любовь, – весело заявил я, потирая свои ладони. Сначала мне захотелось придумать какую ни будь Греческую эйфорию. Подобную той, что рассказывал мне он. Но я осекся, видимо паромщик не зря настраивал меня на такой лейб мотив. Очень уж хотелось им такого рая. С женщинами в белых развивающихся платьях, оливковыми садами и лавровыми рощами. Олимпийским спокойствием и божественной торжественностью. И рояль, конечно же белый рояль.

– Ты главное не торопись, – сказал радист и пододвинул микрофон поближе, – ты же знатный выдумщик.

– Да уж, подумалось мне, ну, про любовь так про любовь. Я начинаю творить рай. И я начал так:

– В такие минуты ему хотелось уснуть. Конечно, и принеприменно проснуться. Но не сейчас и ни в туже секунду. Или успокоится и не думать. Заняться вязанием. Приучить длинные и холодные спицы к своим умелым рукам, познакомить их и вязать. Длинный шарф, к примеру. Невозможно длинный, покуда и вовсе не надоест это успокоительное занятие. Может длинны с экватор, или же куда длиннее.

Но он усердно резал, тайно принесенное им мясо, и подмешивал в вегетарианские овощные котлеты. Мстил за покупаемые ежедневно, в ларьке у дома, сморщенные пельмени с незамысловатым названием «Русские». Мяса он там так и не обнаружил. И с трудом теперь догадывался, из чего же слеплены эти «Русские»?

Проводя ночи здесь, на конвейере овощных котлет, в свободное от учебы и жизни время. Он, ни только восполнял финансовые пробелы в своем кармане. Но и мстил.