Читаем Радио 'Моржо' полностью

- А правда, что вы - диск-жокей Птица? Я вас по телевизору видел! спросил, набравшись храбрости, шофер.

- А если правда, давай я тебе вместо денег наклейку радио "Моржо" подарю, - находчиво предложил Птица. - С моим автографом. Наклеишь на торпедо, будешь пассажирам показывать.

- А правда, что вы жена Гребенщикова? - не унимался любознательный шофер.

- А если правда, дашь мне двадцать долларов?

- Ага, как не дать, такое счастье выпало!

- И еще: приедешь за мной сюда же к восьми вечера, отвезешь назад, в Апрелевку, я тебе за это в эфире привет передам.

Когда Птица вошел на радио, собрание уже кончалось. Большой Вождь не любил Птицу. Он его ненавидел. Ненавидел потому, что страшно ревновал его к славе, и еще дважды ненавидел потому, что из-за фантастической популярности Птицы не мог его уволить.

- Птица, а мы тебя уже обсудили, - сказал Большой Вождь, подняв свой остренький носик из бумажки, где у него были записаны все ди-джейские грехи. - Вот ты в пятницу после песни Элтона Джона сказал слово "блядь".

- Не говорил я "блядь", - обиделся Птица.

- Как же не говорил, если у нас контролька эфира на магнитофоне записана?

Принесли контрольку. Перемотали до места, где кончался Элтон Джон...

- Вот видите! - победно закричал Птица. - Это не "блядь", а "глядь". Я говорю: "Глядь, а в нашей программе уж и Элтон Джон..."

- Опять вывернулся, - с досадой махнул рукой Большой Вождь.

С течением лет, отработанных на радио "Моржо", росла у Большого Вождя питаемая льстивыми улыбками подчиненных и соискателей эфирных благ уверенность в исключительной развитости своего ума, а порою, особенно во время бесед с коллегами из Талды-Кургана, возникало у него подозрение, не гениален ли он. Выражалось это в вещах для него тем более чудесных, что простота, с которою достигалось это упоительное ощущение гениальности, была просто удивительной.

Из актерских курсов, единственно составлявших его университеты, сложно было вынести какие-нибудь особенно полезные для жизни знания, кроме как о трех кругах внимания и системе Станиславского, однако месяцы, проведенные в курилках "Щуки", не прошли бесследно: в неокрепшем сознании приезжего студиоза основательно засела идея, что мир - это театр. Это с совершенной очевидностью подтверждалось для него, так как сыгранный в кино хорошим актером генерал выглядел куда более убедительным, чем всамделишный, а представленный еще более знаменитым артистом академик был просто в тыщу раз лучше оригинала. Вывод напрашивался, и гениальность была уже в том, что ее, эту чудесную простоту универсального жизненного метода, нужно было лишь только поднять с полу, где она валялась у всех на виду, никем высокомерно не замечаемая.

Эх, фак-тур-ра! Слово какое замечательное. Не имей сто рублей, как говорится, а имей фактуру подходящую - рост хороший, голос выразительный, и люди сами захотят тебя в начальники.

А если голос почти левитановский, то над смыслом слов, которые говоришь, напрягать сознание уже не требуется, куда важнее мизансцену выстроить. И коли жизнь - театр, то почему бы не сыграть в ней роль из самых значительных? Как же до этого Черкасов не дошел или Качалов?..

Одним словом, Большой Вождь эфира быстро осмелел в деле публичного провозглашения банальностей вроде того, что радиопрограммы - это передаваемые посредством эфира музыкальные произведения и словесные сообщения и что делаются они на радиостанциях творческими коллективами работников. Поощряемый ласковыми взглядами талдыкурганцев, он мог часами говорить о том, что чем мощнее применяются радиопередатчики, тем дальше и лучше слышно радио, о том, что если в программах ставить плохую музыку, то это слушателям не понравится, а если музыку ставить хорошую, то им будет самый смак.

Говорить, однако, вещи вроде того, что "вода, текет из крана, потому что жидкая", Большому Вождю вскорости надоело. И, проверив себя в очередной раз на талдыкурганской аудитории, он перешел для разнообразия на откровенную белиберду из своего жизненного опыта.

Как и следовало ожидать, талдыкурганские филиалы не только отблагодарили вождя ласковыми взглядами, но стали пускать слюни с пузырями, а две девушки из карякско-печенежского филиалу описались прямо где стояли.

Ободренный Вождь стал чаще нести ахинею, для убедительности перемежая ее общеизвестными сведениями из школьных учебников.

- Все меломаны, - вещал он млеющим талдыкурганцам, - раньше любили слушать музыку в форме долгоиграющих альбомов, - бросив взгляд на покорных филиальцев и убедившись, что слюни из открытых ртов текут, как обычно, он развивал свою мысль: - Теперь же все меломаны предпочитают слушать музыку в форме сборных солянок из произведений разных авторов и исполнителей...

Талдыкурганцы нежно хлопали глазами.

- Потому что я сам так музыку слушаю, - неожиданно закончил свое высказывание Великий Вождь, и тут же девушки из карякско-ненецкого филиалу в немом восторге обожания судорожно описались.