Все было как в детской книжке о затонувшем городе. Разве что вместо мужчин в кафтанах с меховой опушкой повсюду прогуливались росгвардейцы в черных приталенных комбинезонах и флисовых шапках с подворотами. Плакаты с оружием, фотографии военных, муляжи множества орудий, манекены воинов – все это было и в нашем городе, и ты проплывал через лес тех же остроконечных копий.

Но в отличие от детской книжки наш город был реальным: город, в котором всегда и везде развеваются победные флаги, в котором всегда фейерверк и цветные фонарики, в городе, который сам собою наказан и едва дышит под толщей мутной воды.

2.7

Я рисую на листочке виселицу. Еще немного, и человечек навсегда повиснет на мерзких клеточках. «б_таг_ _т_н». Надо заполнить всего четыре пропуска, но попытка осталась одна: дедушке осталось только нарисовать мою голову, и, кажется, на этот раз я погибну.

Лекарства присылали гуманитарной помощью: это старались бабушкины приятели, уехавшие в начале семидесятых. Пахнущая корицей круглая почтальонша Зоя протаскивала в дверь холщовую сумку размером с Пиренеи. Из сумки торчали большие конверты. Их потом отдавали мне. Вывернув их наизнанку, я давил планеты хлопающего пластика.

Зоя была похожа на ежа-чародея, совершающего священный обряд. Ее приход становился событием. Хоть и ковыляя, но царственно, с высоко поднятой головой, – в профиль Елизавета с английской марки, – она шла от входной двери по коридору, задевая сумкой книжные корешки. Перед ней герольдом бежал я и выкрикивал: «Посылки! Посылки!» За Зоей шел дедушка, по пути вколачивая ладонью выбившиеся из своих рядов книжки.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, космонавтом?

– Что?

– Кем ты станешь, когда вырастешь?

– Я хочу стать путешественником с большой сумкой, как Зоя.

Распаковка посылок – опись коллекции с Луны, подтверждение существования Австралии, Австрии, Швейцарии, Швеции, мои первые уроки географии. Стальная банка ветчины как астероид, прилетевший из другой галактики. Вот, смотри: дедушка достает огромную, как бочонок амонтильядо, банку бессмысленной сои, средних размеров банку с божественным какао, маленькую банку с вертикально стоящими сосисками. А вот и стальные белые банки с красными буквами, внутри которых самая вкусная в мире ветчина: открывать крышку резким движением руки, не отрежь себе палец. Доставай дальше: джинсы, кепки неведомых университетских команд, коричневый комбинезон, ставший моим любимым, похожий на костюм крошки Ру (его потом отдали пострадавшим то ли в Чернобыле, то ли в Спитаке, и я впервые получил двойной укол – жадности и стыда за жадность).

Посылки и конверты приходили отовсюду. Откуда угодно – из Германии (сердитые бородачи-очкарики), Австралии (самые смешные марки в мире – гуси, кенгуру, коалы), Англии («Да здравствует английская королева!» – любимый тост Георгия Ревича), Франции (Марианна и печальный Ришелье).

Дедушка боялся, что умрет прежде, чем я запомню, чем мне надо лечиться. Чтобы я лучше запоминал названия, мы играли в «виселицу». В разные годы там было: «д_ _и_ра_ин» или «_ _проп_он», «б_таг_т_н» или даже «к_о_н_д_ _н», и скоро я уже знал, как считалку, названия нужных лекарств. Они встали в голове на ту же полку, где стояла книжка с Лицинием, Антемиолом, Квинтиллом и другими римскими людьми с паническими биографиями.

Сейчас я понимаю, что это было главным свойством деда: он боялся – нет, знал, что может случиться все, чего только не представь. Пожар, в котором все сгорит. Ограбление, которое оставит его без всех радиоприемников и астролябий. Землетрясение – было же однажды, пусть маленькое, но землетрясение в этом городе, – которое убьет меня шпилем высотки. Расстрел всей семьи – это тоже уже было в этом городе. Все может быть. Так что любимым его движением был стук с пришептыванием «тьфу-тьфу-тьфу», способный сокращать шансы, а то и вовсе снимать вероятность того или иного несчастья. Я слышал, как про него – деда – говорили соседские бабки, что «он тревожный какой, неврастеник, это все военные дела, контуженный, что ли, чего удивляться, что внук – недоделок, дерганый, черт, тихий омут». С возрастом это усиливалось, и он мог прекратить мыть посуду и начать шептать – или отложить ложку супа и стучать по столу в ответ на свои мысли.

Вместе с марками со всего света, коллекцией приемников и телескопов, умением разбираться с любым прибором, извлекающим звуки, это стало моим имуществом. Знание, что случиться может все, и потребность бесконечно заговаривать эти вероятности.

У бабушки тоже был любимый страх: что я пойду в армию. Она только и говорила об этом, едва мне исполнилось пять лет. Все ее время уходило на поиск способов отмазать меня от армии. Кто-то говорил: нужно купить справку. Но мы перебивались, по словам дедушки, из кулька в рогожку, так что этот вариант не годился. Тогда бабушка научила меня слову «энурез». Но это было лишним – сразу после медкомиссии меня отправили в стационар, и вырос такой ворох диагнозов, что ничего выдумывать не пришлось.