Молчали. Снова помолчали.

– Мы вряд ли увидимся, Мартын. Никогда. Жди Пыха дома. И никуда не ходи. Все хорошо будет. Нет, не так. Хорошо не будет, но всё к лучшему.

Молчали. Снова молчали.

– Плачешь? Всё, мне тоже надо сворачиваться. Я больше этого говна есть не буду. Всё. Все, кто останутся тут, – мертвые. Мы уже мертвые. Но мы такие мертвые, которые могут стать мертвее. Я не буду в этом участвовать. Я тебе говорил о билете на МКС. Ухожу. Уезжаю. Улетаю. Мию они пока держат. И остальных тоже. Кого-то убьют. Ее просто посадят: им нужны показательные суды. Что мычишь. Ну, за пособничество, например. Ты не переживай, хотя если хочешь – переживай. Они бы и без твоих вещдоков и признаний это сделали. Такая жизнь. А это так – для красоты, от скуки. Такая жизнь. Всё. Здесь итальянский помидор не приживется никогда.

– С кем?

– Что? Неважно с кем. С девушкой. Жди Пыха. Всё, дверь закрой на цепочку. Скажу Тамаре твоей, чтобы травки на тебя положила. Всё. Вернее, свё.

И понял я, что я – мертвец.

Зима

3.101

В этом лесу, случившемся у фонаря, где стоит фавн, где живет фазан, в этом лесу у фонаря, куда Лева, качаясь, меня ведет, куда мы вываливаемся из шкафов, в которые заперли себя много лет назад, из заплесневелых шуб, из съеденных молью шалей, вываливаемся, задыхаясь в мехах, топча шарики нафталина, нет, снега, нет, снежника, снежной ягоды, помнишь такую – щелкает, если наступить, снежная ягода, волчья ягода, род листопадных кустарников, листопадных, – куда мы идем в темноте на высокий фонарь, защищенный жестяной кепочкой, с едва тлеющей лампочкой, раздающей черному молоку топленое масло, да, это снежноягодник из семейства жимолостных, кузен жимолости, брат жалости, внук зрелости, волчья ягода, листья супротивные, короткочерешковые, думы окаянные, цветки правильные, в кистевидных соцветиях, в листьях с плодами шаровидой костянки, костянка, белая, листья цельнокрайние, выемчато-зубчатые, без прилистников, в этом лесу, в этом лесу у фонаря, среди сосен, освещенных пролитым слабомолочным светом, в этом лесу – поля снежных ягод среди хвои, где все шубы рассыпались на иглы, весь вождь разложился на плесень, весь нафталин обратился снежником, снежной ягодой, волчьей ягодой, из рода эукариотов, эскариутов, искариотов, это ты, ты, предатель, выемчато-зубчатый, запрячься в шаровидную косточку, в щелкающий белый шарик, стань травой, провались, закрой глаза, забудь.

3.102

Я просыпаюсь. Я голый. Но я одет: я покрыт листьями и травами. Так выглядит Питер Пэн на обложке пластинки.

Я – часть разоренного гербария, лист, закрепленный на бумаге-простыне. Лист лежит среди запахов из детского леса, где все смешалось и где все происходит одновременно.

Волны запахов при малейшем движении меняются, я плыву среди них и чувствую, как становлюсь сильнее, слышу, как внутри меня идут волны, как волк внутри озирается, зуд поднимает шерсть.

Рядом со мной на столике – глубокая тарелка. На ее дне – травы, рядом записка: «Съешь все разом». Я съел все разом. Все стало случаться разом.

Вот я спрашиваю Ана: «С чего все началось?» Вот он поворачивается ко мне, мой друг, и говорит: «Вы спрашиваете, с чего все началось? И умер наш друг, я звал его Шато. И в этой тьме остался его голос. И мы решили сделать ему маленький памятник. И у него было дело – он хотел сделать “Дачу похуистов”, где ты лежишь в гамаке и сперва веришь, потом видишь, то есть создаешь мир, становишься частью огромной квантовой сети, смеешься. Понимаете, понимаешь? И мы решили сделать такое место. И мы нашли дыру в стене размером с три наших кулака и вложили в нее кассету с голосом Шато и всякой музыкой и шумом. И все обратимо».

Одновременно я спрашиваю Меркуцио: «А почему ты звонишь мне утром, Меркуцио?» – «Очень важно бывает утром, чтобы был кто-то, кто скажет, что живой, и подтвердит, что и я живой».

Одновременно: «Ты понимаешь, Мартын, Мартын?» – «Что, Миа?» – «Мы будем самими великими любовниками в истории мира».

Одновременно: «Поймите, это нетрудно: нет ничего надолго, ни одно государство не вечно, особенно это, а я во многих успела пожить, только вьется вьюга, только дождь идет, звенит кольчуга». Одновременно: «Вот тебе, маленький Мартын, маленькая иголочка, пусть помогает, аппарат, аппаратик» и «Прочитали? Еще раз, прошу, прочитайте: “Увижу, когда поверю”».