Читаем Рабочий день полностью

После этой первой встречи Волохов неоднократно бывал у Ивана Прокопьича с переделкой одного из рассказов, как они договорились. Волохов работал без устали. В конце концов Иван Прокопьич остался доволен и выполнил свою часть договора — помог опубликовать рассказ. Волохов принес Ивану Прокопьичу журнальчик с этим рассказом и подарил с благодарственной надписью через всю страницу. Весь тот вечер они провели в беседе.

— Знаете, — признавался Волохов, — как на меня подействовала та первая встреча с вами и то, что вы мне тогда говорили! Я решил уходить с работы. Сел я переделывать еще один рассказик и вот сижу уже второй месяц, увяз, а он у меня разворачивается и разворачивается. Я его пока назвал «Рассказ с продолжениями». Закрутил завязку, и такая даль открылась — страшно... Я потом думаю: ну и что ж, а вдруг да... И засел, каждый вечер — за полночь. Жена что-то говорит, ворчит, я ей только: подожди, подожди, подожди... Хорошо, что рассказ вышел, гонорар тоже кстати — кажется, успокоилась. А на работу придешь и — забыл, с какого конца начинать. Чувствую, забрасываю я свою работу. Пока никто, конечно, не замечает, только сам: это забыл, это не успел. Но ведь скоро заметят и другие. В общем, решил...

— Ну что ж, молодость заодно с решительностью многого стоят. Я только хочу предупредить: решительность иногда оборачивается поспешностью. Хватит ли тебе багажа больше чем на один «рассказ с продолжениями»? Торопиться необязательно. Я уж не говорю о материальных благах. Ты, извини за нескромность, сколько получаешь?

— Н-ну, если со всеми премиями... около трехсот.

— А вот кто-то досужий взял и подсчитал, что средний литератор в среднем получает шестьдесят два рубля пятьдесят копеек. Средний! И даже не в этом дело. Литератор — это дервиш...

— Вы мне говорили уже про дервиша.

— Извини, дорогой.

— Это вы меня извините, Иван Прокопьич, вы меня не так поняли: я не совсем ухожу, просто перейду на более простую работу. Будет меньше удовлетворения, меньше зарплата — зато у меня появится драгоценное свободное время. Уж неделя, как заявление подал. Уже и место нашел — рядовым инженером в одну контору. Нарочно ухожу с завода — решил как птица Феникс: исчезнуть и возродиться из пепла, — Волохов рассмеялся. — Как вы находите эту идею, Иван Прокопьич?

— Люди с идеями мне всегда нравятся. Только ты, помнится, говорил, что начальники цехов так просто не уходят? Мол, это фигура, личность или что-то в этом духе.

— А вам рассказать, как я ухожу? Целая феерия! Отдал я секретарше заявление — на следующий день вызывает директор завода, беседует. На следующий день — главный инженер, беседует. Еще через день — секретарь парткома, беседует. За ним — зам по кадрам. Теперь второй круг предстоит. Главное, мужики-то хорошие — черт-те сколько одну лямку тянем, неловко перед ними темнить. Им главное — узнать причину, чтобы легче за меня бороться, а я молчу, как партизан. То есть объясняюсь, конечно, разными отговорками — знаете, мне стыдно признаться, но для нашего брата инженера занятие литературой — это что-то подобное пусканию мыльных пузырей. И вот думаю: может, не стоит крутить — выложить как на духу, чтоб поверили и отпустили с миром? Остаться уж я все равно не смогу; как втемяшилось что в голову — отрезано. Бросаю вызов судьбе — и будто стою на краю земли, а за морем — новая...

* * *

Странное дело: с этого времени пропал Волохов для Ивана Прокопьича. Старик сначала думал, что Виктор просто почуял вкус литературной работы, закусил удила и никаких встреч и советов ему пока не нужно; что ж, пусть поработает. Потом, месяца через два, стал думать, что у него, наверное, не клеится и он из ложной стыдливости глаз не кажет; захотелось найти его, но он не записал адреса, а искать без адреса не было ни сил, ни времени. Через четыре месяца он решил, что этот молодой человек или загордился перед стариком (с молодыми это часто бывает), или совсем забросил писанину. А через полгода он и фамилию его забыл и вспоминал его самого только при случае, но все-таки вспоминал — не потому, что еще один литературный задаток пропал, а очень уж врезался ему в память этот парень, грубовато-крепкий, неоднолинейный, изменчивый какой-то, но изменчивый не по капризу, а по внутренним законам. Вспоминал и его мальчишескую вихреобразность мыслей, и желание вникнуть в суть вещей, и гордость своей инженерской профессией, и расчет не потерять, не упустить всего, что отпущено, и растерянность перед соблазнами, и напористость — как он ухватился за работу, только поманили публикацией! — и бесстрашие, и неутраченная еще стеснительность. Ах, молодость! Она не так глупа и не так проста.

Иван Прокопьич как бы легко грустил по одной из утрат — больше всего в жизни он ценил встречи с неожиданными людьми.