Читаем Путин полностью

После того как исчез самый большой камень преткновения, для Блэра и Путина составили повестку дня, имеющую мало общего с вечером в опере. Предметы обсуждения включали: организованную преступность, грядущую встречу «Большой восьмерки», экономическое сближение двух народов, Балканы и – как уступка британскому премьеру – Чечня.

Воскресным утром Тони Блэр пребывал в хорошем расположении духа, когда в лимузине ЗИЛ отбыл в прекрасный Летний дворец Петра Великого в Петергофе на встречу с Путиным. Британский посол, сэр Родерик Лайн, посоветовал ему «держаться по-дружески, но не расслабляться, на случай, если окажется, что Путин выйдет из фавора или через шесть месяцев окажется в настоящей опале». Путин поприветствовал Блэра преувеличенно любезно и повел на долгую экскурсию по дворцу, завершив ее в большом и мрачноватом зале, где и должна была состояться встреча. Блэр слегка недоумевал, увидев, что двум лидерам предстоит сидеть на тронах, поставленных на возвышение, а их сопровождающим – расположиться «веером» в отдалении. Он привык проводить подобные неофициальные встречи на Даунинг-стрит, 10, в небольшом кабинете, где все располагаются в видавших виды креслах и на диванах. Блэра просто ошеломил вид русских бюрократов, по-ястребиному следящих за движениями своего президента-стажера и готовых доложить своим начальникам о его сценических успехах.

Несмотря на то, что исполняющий обязанности Президента стремился избегать спорных вопросов, Чечня неизбежно стала горячей темой. Блэр изобразил озабоченность Британии в самых убедительных тонах, как адвокат, обращающийся к присяжным, а Путин отметил, что его взгляды были, по меньшей мере, более уравновешены, чем взгляды французов. «Казалось, он провел всю ночь над подготовкой своего выступления, но выучил его назубок, – сказал ведущий британский дипломат, присутствовавший на встрече. – Иногда возникало даже впечатление заведенного патефона. То были первые дни [Второй] чеченской войны, но когда Тони коснулся темы, Путин дал очень длинный ответ – длительностью в 10 минут, хотя казалось, что говорил он много дольше – полностью подготовленный, непрерывный и хорошо отрепетированный абзац, который оставлял весьма мало времени для оживленной дискуссии». Путин настолько хорошо подготовился к встрече, что Блэр затруднялся поддерживать разговор на равных; было очевидно, что знания Блэра по ситуации в Чечне весьма ограничены – он имел сведения лишь в общих чертах, не в подробностях. И тут Путин начал свою тираду. Суть доводов Путина заключалась в том, что в основе эта война имеет криминальный характер: преступники утверждают, что их движущим мотивом является религия, но фактически они агрессивные экстремисты, представляющие реальную угрозу России. Эта угроза исходит от терроризма, преступные элементы намерены разорвать Федерацию… В рядах противников русские солдаты встречают арабов, талибов и мусульман из Пакистана, доказывал Путин, но их настоящие враги – преступники, которые только притворяются, что их действия продиктованы религией.

Блэр оказался захвачен врасплох. Обещания устроить дебаты по правам человека в Чечне и разрушению Грозного пришлось отложить в сторону. Вместо этого ему показали несколько любительских видеороликов о том, как чеченцы пытали русских солдат и офицеров, отрубали им головы и расстреливали в присутствии Шамиля Басаева. Всего было 17 эпизодов, страшный дайджест недавнего рейда в Дагестан.

Блэр впоследствии узнал от своей разведки, что видео было подлинным. Обоих лидеров завела эта чеченская дискуссия, и, как написал Алистер Кэмпбелл в своем дневнике, он испытал «настоящее облегчение, когда они перешли к внутренним вопросам, экономическим реформам и развитию рыночной экономики». После встречи оба лидера дали пресс-конференцию в большом зеркальном бальном зале. Кафедры для обоих разместили на некотором расстоянии друг от друга, чтобы затушевать разницу в росте между Путиным и британским премьером, который был выше на 15 см. Журналисты задали несколько вопросов об инвестициях. Путин явно предвидел их и зачитал длинное, заранее подготовленное заявление. «Оно было ужасно старомодным, – вспоминает британский дипломат, – и я помню, как стоял там, думая: „И этот человек позиционирует себя как реформатор и модернизатор российской экономики“. Заметьте, к тому времени Путин уже произнес несколько речей в таком роде, включая „речь тысячелетия“. Это было очень важное заявление: единственное, сделанное перед выборами 26 марта. Подозреваю, к этому заявлению приложил руку кто-то из стариков, засидевшихся в Министерстве внешней торговли со времен СССР, потому что оно рассматривало инвестиции как что-то, что делается правительствами, и упоминало „великую судостроительную промышленность Британии“, которой у нас нет уже лет сорок. Невозможно было после этого прийти к иному выводу, кроме того, что этот парень изрядно отстает от рыночной экономики».