Было уже поздно, когда они, обнявшись, подошли к окну и распахнули ставни, чтобы полюбоваться бездонным небом в ночь на Иоанна Крестителя — единственную ночь когда земля отражает свет звезд. Помимо вспышек маяков, вся местность была размечена световыми вехами — то были огни костров, их зажгли даже в самых скромных деревушках, чтобы танцевать вокруг и прыгать парами через пламя. Некоторые были слишком далеко, и музыка была не слышна, но из Ридовиля и Сен-Васт она доносилась вполне явственно…

Прижимая к груди простыню, которая вместе с длинными черными волосами была ее единственной одеждой, молодая женщина прислонилась спиной к загорелому торсу мужа, и он крепко обхватил ее руками, будто опасаясь, что она выпорхнет и улетит через кружевные перила балкона…

— Как красиво! — прошептала она. — Никогда раньше я не замечала, какое здесь чудное место!

Гийом не ответил. Он скользил губами по ее тонкому уху и нежной атласной шее. Оба были в изнеможении, насытились ласками и поцелуями, но чувствовали, как в них вновь рождалось желание. Агнес повернула голову, и губы их сомкнулись в поцелуе. Гийом сорвал простыню и увлек свою подругу в темноту спальни, едва смягченную золотистым светом ночника…

Забившись в кусты с наступлением ночи, Адель Амель еще глубже впилась ногтями в ладони. Едкие слезы ревности жгли ей глаза, но она была не в силах оторвать их от широко раскрытого окна, за которым она и раньше воображала самые чудесные наслаждения, пока слишком прекрасная пара не выставила ей напоказ свою страсть, с бесстыдством людей, не замечающих никого на свете. Со дня первой встречи с Гийомом, с того момента, как заложили первый камень дома На Семи Ветрах, Адель хотела этого мужчину и этот дом. Теперь она знала, что не отступит ни перед чем, лишь бы получить и то, и другое, что это будет трудно и, возможно, потребует много времени, но ненависть вооружит ее терпением…

А там, южнее, Габриэль с факелом в руке взирал на гору досок, которую его возлюбленная хозяйка уже не придет зажечь теперь, когда она счастлива. Он не ощущал обиды или ненависти, лишь душевную рану, которая наверняка никогда не заживет. Только что Потантен приезжал в коляске, чтобы увезти Пульхерию в дом На Семи Ветрах, но он отказался ехать с ними. В слишком новом доме ему не нашлось бы подходящего места, там не будет прежней задушевности, которая была возможна лишь в обедневшем Нервиле…

Когда Агнес выходила замуж за Уазкура, то просила его поехать с ней. Ей было страшно, она была несчастна, и он оставался ее единственным защитником. Отныне он больше для нее не существовал, ведь был мужчина, который ее любил и мог за нее заступиться. А ему следовало уйти, и поскольку дом каторжника теперь принадлежал ему, он будет жить там. Он не так уж далеко, и она всегда сможет его позвать в трудную минуту: в любой семье такое случается. Он тоже умеет ждать…

Он посмотрел в сторону замка, который казался еще больше обтесанным со всех сторон, в то время как рядом росла гора камней. День за днем он будет уменьшаться, пока не исчезнет совсем, и в каком-то смысле Габриэль об этом не сожалел. Природа возьмет свое. Дикая трава, дрок и вереск закроют зияющую рану на месте Нервиля, вырванного, словно гнилой зуб. Все вновь станет прекрасным, чистым, здоровым, а он останется по-прежнему одинок и будет приходить сюда со своими собаками — кроме них, ему теперь никого не нужно. Все будет хорошо…

Он помахал факелом на ветру, чтобы разбудить пламя, и решительным жестом погрузил его в основание древесной кучи. Послышался треск, и поднялся длинный, тонкий столб дыма. Наконец, к небу взметнулся огонь. Габриэль отошел в сторону и присел на большой камень. Он останется тут, пока все не исчезнет в огне…

Глава XII

ОБРАЗ ПРОШЛОГО…