Читаем Путь зла полностью

Политическая сфера человеческой жизнедеятельности никогда не была и не будет чем–то самодостаточным. Она всегда являлась и является производным элементом духовно–психологической матрицы общества, структурирующей повседневное взаимодействие между его членами. Эта матрица, в свою очередь, тесно связана с господствующим мировосприятием, коллективными ценностями, нормами и правилами, определяемыми религиозными представлениями людей. Таким образом, можно сказать, что в определенном смысле политика — это мирское проявление религии. Насколько государство можноотделить от церкви, настолько же политику нельзя отделить от религиозного сознания, непоколебимого даже у самых принципиальных и последовательных атеистов. Именно поэтому объяснить политику из нее самой, как самодостаточного феномена, — невозможно. За каждой политической идеей или событием находится чей–то Бог или важный религиозный принцип. В политической сфере даже предельно меркантильная, прагматичная мотивация имеет в своей основе идеалистические, психологическо–религиозные архетипы. Поэтому наиболее адекватно политическое бытие конкретного народа можно проанализировать, изучив систему его религиозных представлений. В связи с этим, чтобы понять многообразие проявлений западной политики, необходимо выяснить, каким образом повлияло на массовое сознание европейцев западное христианство.

Особенности любого феномена наиболее четко выявляются в его сравнении с иным сопоставимым феноменом. В данном случае имеет смысл сравнить некоторые аспекты католицизма и православия с целью определения существенных расхождений между ними. Несмотря на их общий идейно–религиозный источник, разные ментальная среда и исторический путь сформировали их несхожие онтологические основы. Духовно–психологический диссонанс «восточного» и «западного» течений христианства формально проявил себя в их отделении и обособлении. Однако его ярко выраженный глубинный характер стал обнаруживаться в период религиозной секуляризации Запада, когда произошло отчуждение между католицизмом, склонным к разнообразным реформированиям, и православием, с его традиционно–консервативными тенденциями.

Уже к моменту раскола произошло формирование гносеологических особенностей католицизма (свидетельствовавших о психологии католиков), проявивших себя в создании Римом своей догматической основы на сознательном отказе от метафизического содержания христианства. При этом все его схоластические конструкции были, в сущности, стремлением развить стройную богословскую доктрину при полном игнорировании онтологических и метафизических компонентов [1, с. 4].

Если в первохристианстве главным источником информации адептов был личный мистический опыт, иначе говоря, взгляд внутрь себя, то в западной церкви доминирующее положение в познании занял опыт размышлений по четким правилам формальной логики. Именно поэтому католики интеллектуально конструировали религиозное знание, а не находили его путем личных трансцендентных переживаний, т.е., иначе говоря, их взгляд оказался направленным вне себя, на готовые схемы познания.

Таким образом, религиозная жизнь первохристиан, как постоянная практика мистических погружений в свои внутренние духовные процессы (мир субъективной ..интуитивно познаваемой реальности), которую в целом сохранило православие[18], в католицизме была заменена процессом создания теологических схем при помощи логики (мир объективной, интеллектуально познаваемой реальности)[19]. Как писал М. Вебер: «Чем дальше она (Религия. — Авт.) от магии или чисто созерцательной мистики, чем в большей мере она становится «учением», тем больше нуждается в рациональной апологетике» [2, с. 31].

Отстранясь от первохристианства как мистической практики внутреннего духовного диалога с абсолютом, западная церковь обратилась к стройным схоластическим схемам формальной логики. В связи с этим можно сказать, что произошла некая секуляризация религиозного сознания, которое по своей сути «дает не интеллектуальное знание о сущем или нормативно значимом, а наиболее глубинное восприятие мира путем непосредственного постижения его «смысла». И открывает она этот смысл не средствами рассудка, а благодаря харизме озарения, доступной лишь тому, кто с помощью данной ему техники способен освободиться от ведущего на ложный путь суррогата знания, созданного восприятием чувственного мира, ненужных для спасения пустых абстракций рассудка…» [2, с. 32].