— Если я сумел убедить вас, господин командующий, думаю, смогу убедить и Тугай-бея. Хотя это намного сложнее. И, замечу, опаснее.

Два дня спустя разведчики донесли, что коронный гетман Николай Потоцкий создает хорошо укрепленный лагерь на берегу речки Рось, в нескольких верстах от Корсуня. Но, прежде чем основывать его, граф отдал его своим войскам на полное разграбление, после чего приказал сжечь до основания.

— Разве жители города оказывали сопротивление его войскам? — зло спросил Хмельницкий, выслушав доклад об этом начальника своей разведки Урбача.

— Да нет, он вошел в город без боя. Ни одной сабли, ни одной стрелы.

— Тогда чем он оправдывает разграбление и уничтожение Корсуня?! — еще грознее вспыхнул командующий. — Потоцкий находится на своей земле. На территории своего государства. И, насколько мне известно, все еще занимает пост главнокомандующего польской армией.

— Когда будем пытать его, прежде чем посадить на кол, граф станет объяснять свое поведение тем, что немало корсунцев находится сейчас в нашем войске.

— Из-за этого следует сжигать город?

— А еще он объявит это местью за гибель своего сына.

— Его сын погиб в бою, как может погибнуть каждый из нас. — Урбач понимал, что в эти минуты Хмельницкий не его пытается убедить, а самого себя. Аргументы, которые он высказывает сейчас, понадобятся командующему со временем, когда Хмельницкий обратится с жалобой на действия польского командования к королю. Когда нужно будет объяснять причину своего вооруженного выступления иностранным послам.

— Я мог бы сказать проще, — ответил полковник, — действиям Потоцкого вообще нет никакого оправдания.

— Лагерь-то у него крепкий?

— Только-только начал закладывать. Однако место выбрано довольно удачно. Тем более что там еще остались старинные валы, непонятно кем и когда возведенные, но достаточно мощные. Подправить их — и все!

— Расскажешь об этом на совете войсковой старшины, — молвил Хмельницкий. — Нам нужно склонить наших офицеров к тому, чтобы выступать немедленно, пока поляки не сожгли еще десяток городов, пока этот взбесившийся пес Потоцкий окончательно не озверел, пока его войско не пришло в себя после всего, что узнало о битве под Желтыми Водами.

— …О которой уже давно ходят легенды. Не без нашей, естественно, помощи распространяемые, — хитровато ухмыльнулся Урбач. — А уж наших полковников убедить мы сумеем.

Еще через час появились лазутчики, которых несколько дней назад полковник отправил в низовье Днепра. Они донесли, что войска хана подошли к реке и разбили лагерь на левом берегу, готовясь к переправе. Но, судя по всему, с переправой они торопятся.

— И не только с переправой, — заметил Урбач. — Вообще не похоже, чтобы хан слишком уж торопился на помощь нам, на эту войну.

— Потому что уверен: в любом случае мы станем дожидаться его. Или же, наоборот, решил появиться, когда успех следующей битвы уже будет предрешен, — поддержал его Хмельницкий.

11

Корсунь гетман Потоцкий приказал поджечь вечером. Он не просто сжигал этот городок. С наступлением темноты Корсунь должен был запылать как огромная поминальная свеча по его сыну, одному из лучших полководцев Речи Посполитой. Он должен был запылать одновременно со всех концов и, окруженный плотным кольцом войск, всю ночь полыхать между небом и землей, согревая землю, в которую, еще таким молодым, сошел его сын, и в то же время, пытая на огромном костре небо, позволившее, чтобы это страшное убийство состоялось.

— Там осталось слишком много людей, господин коронный гетман, — доложил ротмистр Радзиевский, чей отряд сопровождал Потоцкого во время осмотра города, который, до сожжения, на трое суток был отдан войскам на полное разграбление.

— Там осталось слишком много предателей и бунтовщиков — это вы хотели сказать, ротмистр? Но их никогда не бывает «слишком много». Их бывает лишь вполне достаточно для того, чтобы, напустив на них войска, пройтись по костям и пеплу, по пеплу и костям.

— Однако позволю себе, господин коронный гетман, высказать собственное мнение, — хватило у ротмистра мужества высказать то, что в течение всех этих долгих трех дней угнетало его. — Да, существует обычай, согласно которому полководец, захвативший после длительной осады город, имеет право отдавать его на трое суток в полную власть своих воинов. Но ведь мы, вернее, ваши войска, не штурмовали Коростень. Город не сопротивлялся. А главное, это ведь не чужой город, не Стамбул и не Варна. Обычный город польской Короны.

— Именно поэтому я и приказал сначала разграбить его, а затем сжечь дотла, — холодно процедил Потоцкий, вновь предаваясь своей подзорной трубе.