И кто решится не поддержать тост «первого полковника» казачьей повстанческой армии? Кто посмеет не проявить уважение к его чести?

— Господин Чарнецкий, Польша еще узнает о нас, поскольку она имеет право узнать о тех ее сыновьях, которые, восставая против своеволия давно вышедшей из-под власти короля шляхты, до конца остаются верными Его Величеству и польской короне! — трибунно провозглашал полковник Кричевский. Посланник польского командующего был знаком с ним задолго до встречи в степном лагере восставших. Он воспринимал Кричевского как храброго, ведающего цену своему слову и своей сабле человека. — Так знает ли Польша сыновей более достойных? Нет, она достойна знать именно этих.

— Рятуймося, браття-полковныкы горилкою, бо твэрэзиемо! [25] — аллюрно ворвался в мрачные раздумья посла нагарцевавшийся за день у польского лагеря полковник Ганжа. И никакое вино не способно было смыть с его багрового лица оскал хищника, способного скорее погибнуть, чем упустить раненую добычу. — Беда не в том, что мы не вовремя пьем, что запрещает нам казачий обычай, а в том, что не вовремя трезвеем.

— Мудро! — подхватывались казачьи полковники, увлекая за собой Чарнецкого. — За сабельную мудрость полковника Ганжи, величайшего из воинов Дикого поля!

И кто там смеет усомниться в величии самого полковника Ганжи?! Кто осмелится не выпить за его величие?

Чарнецкий не знал, что в то время, когда весь польский лагерь не спал, томясь в погибельном неведении относительно условий перемирия и судьбы своего парламентера, Хмельницкий вершил еще один свой замысел. Он тайно, скрыв это даже от своих полковников и взяв с собой лишь Савура, Урбача и два десятка преданных казаков-телохранителей, перешел реку и устремился к расположенной в нескольких милях вверх по течению ставке мурзы Тугай-бея. Причем визит его был неслучайным. Еще до того, как гетман решился предстать перед польским лагерем, к нему неожиданно явился Урбач.

— Из стана Тугай-бея сообщают, что в окружении перекопского мурзы все более склоняются к тому, чтобы перейти на сторону поляков. Судя по всему, поляки пообещали щедро вознаградить их за это предательство.

Командующий взглянул на своего, недавно назначенного начальником разведки сотника с недоверием и откровенным подозрением. Что-то не то. Не нравился ему этот всевидящий и всезнающий советник. Слишком уж хитрил он даже в тех случаях, когда хитрить было не с руки.

— Я бы еще понял Тугай-бея, если бы он решился перейти на сторону поляков, когда бы окруженными оказались мы, — холодно процедил гетман, восседая на походном кленовом троне своем. — Поэтому выдерну язык каждому, кто попытается сеять вражду между мной и Тугай-беем, мною и крымским ханом.

— Верно мыслишь, командующий, — Урбач оставлял за собой право обращаться к Хмельницкому на «ты», избегая при этом нелюбимого обращения «гетман». Он был одним из тех, кто считал, что в армии повстанцев должны быть введены французские звания. Это сразу же покажет Европе, ее послам, что они имеют дело с армией нового государства, а не с неуправляемой ордой гайдуков. — Но верно и то, что татары часто руководствуются не разумом, а коварством. Тугай-бей отлично понимает, что чем запоздалее придет спасение, тем оно будет дороже. Повернув оружие против тебя, он позволит полякам отступить, но уже без богатых обозов. А, отходя вслед за ними, разграбит все, что только можно будет разграбить. И выступить против него ты не решишься. Боясь гнева хана и своей слабости — не решишься.

— Иногда мне кажется, сотник, что коварство татар ты воспринимаешь через свое собственное.

— Так оно и есть, — с холодным достоинством подтвердил Урбач, не считая необходимым и дальше убеждать командующего.

Хмельницкий понимал, что он может не соглашаться с Урбачем, подозревать его, ставить под сомнение те сведения, которые доставляет ему через гонца-лазутчика Перекоп-Шайтана некий приближенный к Тугай-бею татарин, имя которого начальник разведки не сообщал даже ему. Одного не мог позволить себе — не учесть его предупреждения и не принять мер, которые помешали бы перекопскому мурзе добыть обоз поляков с помощью самих же поляков.

Первое, что он сделал вчера, после доклада Урбача, — отправился на переговоры к полякам, чем удивил даже самого преисполненного собственной хитрости Лаврина. Ведь визит гетмана дарил графу Потоцкому надежду на то, что еще не все потеряно. А переговоры, которые Хмельницкий решил затянуть, словно несозревшее сватовство, позволяли ему выиграть время для переговоров с Тугай-беем. Зная при этом, что теперь жадноватые польские офицеры расставаться со своим обозом в пользу татар — что любым поляком воспринималось бы как особая форма национального позора, — не поспешат.

2

Тугай-бей словно бы ждал появления Хмельницкого. Два костра, разведенные неподалеку от его шатра, были единственными на весь татарский лагерь. Однако Хмельницкого это не удивляло, ему известно было, что в походе татары не разводят костров даже зимой.