Увидев, что гетман уже погиб, драгуны набросились на офицеров, все еще остававшихся у его челна, и на тех, что сбились в кучу у штабного шатра, превращая схватку уже не в бой, а в кровавую резню. И лишь когда они оттеснили к небольшой косе отряд прусских наемников, которых до поры, возможно, только из солдатской солидарности, не трогали, Хмельницкий оторвал взгляд от явившегося ему видения на той стороне просыпающейся реки и властным окриком остановил драгун:

— Командирам наемников подойти ко мне! — приказал он, не обращая внимания на истребление офицеров-реестровиков.

К нему подвели прусского лейтенанта, немного владевшего польским.

— Лейтенант Рунштадт, — представился он, остановившись в двух шагах от стремени гетмана. — Я последний из оставшихся в живых офицеров прусских рейтар.

— Оглянитесь на своих солдат, лейтенант.

Рунштадт молча оглянулся и несколько секунд смотрел на сливающиеся в сумраке две стоявшие друг против друга людские массы. Отсюда, с высоты небольшого холма, он еще отчетливее видел всю безнадежность положения своих соплеменников.

— Вы правы, — признал он, продолжая свои горькие размышления, — положение безнадежное.

— Мои казаки даже не станут сражаться с ними на саблях, а попросту расстреляют из пистолетов.

— Так оно и будет, — покорно согласился Рунштадт.

— Я такой же подданный польского короля, как и Барабаш, как коронный гетман Потоцкий. Я — полковник реестрового казачества, и мои воины восстали против местных польских магнатов по тайной воле польского короля.

— Это может оказаться правдой. Нечто подобное я слышал от королевского комиссара господина Вуйцеховского, который встречался с офицерами нашего полка.

— Коронного Карлика, — поддержал его Хмельницкий. — Так вот, он говорил правду. И говорил от имени короля.

— Не смею сомневаться.

— Сейчас я отведу казаков, а вы, лейтенант, обратитесь к своим драгунам. Они должны понять, что продолжают служить польскому королю. Именно королю, а не интригующей против Его Величества польской шляхте. Вы же, в чине капитана, назначаетесь их командиром и поступаете под командование полковника Ганжи, — указал острием клинка на вросшую в седло мощную коренастую фигуру победителя этого странного ночного сражения. — За службу вы будете получать вознаграждение. Поэтому жду ответа: вы согласны служить под нашими знаменами?

— Как прикажете, господин гетман. Мы будем служить, клянусь честью прусского офицера.

— Те же, кто не захочет служить в моей армии, будут казнены, но без пыток и мучений. Они примут смерть, как надлежит принимать ее воинам.

— Это справедливо, клянусь честью прусского офицера.

— Ганжа, отведи своих рубак! А вы, капитан, идите к драгунам. И не думайте, что у вас осталось много времени на их увещевание!

— Они пойдут туда, куда я прикажу, — заверил его Рунштадт. — Клянусь честью прусского офицера.

* * *

Уже взошло солнце, когда на возвышенности, прилегающей к окруженному казаками польскому лагерю, появились посаженные на татарских лошадок рослые, вооруженные ружьями и длинными саблями, закованные в кирасы прусские драгуны. Это были те, настоящие прусские драгуны, которые прибыли на Украину как наемники и на мужество которых поляки возлагали столько надежд.

— Уполномочен уведомить генерала Стефана Потоцкого, что отныне прусские драгуны служат в армии генерала Хмельницкого! — прокричал Рунштадт своим зычным басом. И несколько боевых труб подтвердили его слова мощным иерихонским ревом. — Только из уважения к генералу Потоцкому я могу сообщить, что генерал Барабаш, а также все его офицеры погибли в ночном бою! Остальные украинские драгуны перешли на сторону генерала Хмельницкого! — очертил он драгунским клинком пространство возвышенности, на которую уже восходили полк пеших и конных драгун полковника Кричевского, пеший отряд реестровиков, а также сотни под командованием Джалалии, Ганжи и Савура.

Тысячи рассвирепевших глоток породили над польским лагерем стон гнева и отчаяния. Это были стон и проклятия людей, отчаявшихся получить последнее подкрепление, а значит, осознавших свою обреченность.

Кто-то их этого лагеря стрелял в капитана Рунштадта, кто-то уже стрелял себе в висок, еще кто-то пробовал прорваться через ограждение, чтобы вступить в схватку с предателями. И в этом шуме намертво развеивались слова молодого полковника Стефана Потоцкого, чья воинская звезда закатывалась, так и не взойдя. А ведь он уже видел себя польским принцем де Конде, эдаким Александром Македонским Речи Посполитой.

— Гетман Хмельницкий дает вам два часа на размышление! — Появился у самого рва полковник Ганжа. — Два часа вам на то, чтобы выйти из лагеря, сложить оружие и отправиться туда, откуда вы пришли! При этом мы даже возьмем на себя все тяготы по охране ваших непомерно разбухших обозов! Если же не выйдете, с одной стороны на вас ударят прусские рейтары, с другой — двадцатитысячная татарская орда Ислам-Гирея. Это я, полковник Ганжа, пока что говорю словами; Хмельницкий будет говорить с вами ядрами и клинками!

37