На несколько мгновений Ялтурович молча уставился на Гяура. Затем наклонился и, упершись руками о ребро стола, нагнулся к нему.

— Как мне послышалось, так вы, прошу прощения, что-то сказали о «том свете», князь?

— Что вас так удивило? Графиня Ольбрыхская умерла. Самой важной «гостьи из Варшавы» у вашего трактира больше нет. Вы что, не знали о смерти графини?

— Если вы говорите то, что я сейчас слышу, то я, прошу прощения, хочу спросить вас, кто вам это сказал? Только вчера под вечер госпожа Ольгица сидела вон за тем столом, где сидела всегда, когда вы еще были в Каменце. Ее очень долго не было в городе, она уезжала в Польшу, но вчера. Так я вас спрашиваю…

— Не берите грех на душу, Ялтурович, она мертва.

— Так не шутят, князь. Со смертью и скорбью по умершим, прошу прощения, не шутят.

Гяур и Ялтурович вдруг молчаливо оглянулись на тот пустующий стол, за которым любила сидеть Ольгица. Все три дочери уже ушли за новой порцией еды, и мужчинам ничто не мешало помянуть слепую провидицу.

— В вашем трактире, Ялтурович, конечно, всякое может случиться. Я всему готов верить, — молвил Гяур. — Однако Ольгица умерла. Я собственными глазами видел костер, на котором сожгли ее тело. Знаю реку, над которой развеяли пепел. Все это происходило в имении графини.

Улыбки на лицах обоих были извиняюще неловкими. Наступила ситуация, выходить из которой обычно очень трудно.

— Я мог бы попросту извиниться, господин генерал, если бы, прошу прощения, то, о чем только что сказал, не было святой правдой. Так я вас спрашиваю…

— Я тоже готов хоть сейчас извиниться. Но для меня важна истина. Вы действительно видели здесь Ольгицу? Причем не мимолетное привидение, а саму провидицу.

— Порази меня гром, а под моим трактиром пусть разверзнется земля. Вы, прошу прощения, не знаете, чем еще может клясться бедный подольский трактирщик? Так я вам скажу: больше ему клясться нечем.

— Она была здесь и сидела вон за тем столом?

— Где обычно, прошу прощения. Как всегда.

— И происходило это вчера?

— Поздно вечером. Когда все разошлись, и мы уже собирались закрывать. Вы конечно же не верите мне?

— Обстоятельства заставляют не верить.

— Руфина, Ада! Дочери мои! — позвал Ялтурович. — Они ведь, прошу прощения, не слышали о нашем разговоре, правда? — обратился к Гяуру. — Так вот, Руфина, вспомни-ка, кто вчера заходил к нам в трактир?

— Когда это? — повела грудью и бедрами так, словно выпутывалась из веревок.

— Ну, поздно вечером, когда, прошу прощения, мы уже должны были закрываться?

— Да слепая откуда-то появилась. Ольгица. Почти два года ее не было, слух даже пошел, что будто бы умерла. А тут вдруг — на тебе…

— Значит, она все-таки появилась? Восстала из пепла? — осипшим голосом молвил Гяур.

— Князь-то утверждает, что сам видел, как сжигали ее прах, — объяснил дочерям Ялтурович.

— Она говорила что-нибудь? — спросил Гяур. — Обо мне, Власте? О моем приезде? Хоть какие-то слова произносила? Только — правду, правду…

Отец и дочери переглянулись и дружно пожали плечами.

— Как сейчас помню: молча зашла, — молвила Руфина. — Но это нас не удивили: обычно она всегда входила молча.

— Всегда молча, прошу прощения, — взволнованно подтвердил трактирщик сказанное дочерью.

— Ну, посидела несколько минут. Я еще поздоровалась с ней, спросила, что она будет есть-пить? Ничего не ответила, вообще ни словом не обмолвилась. Посидела, встала и ушла.

— В таком случае, я готов поверить, что и в самом деле мир не таков, каким он нам представляется, — растерянно признал князь после минуты глубокого молчания.

— Мир, прошу прощения, вообще не такой, каким его замыслил Господь.

— Так утверждает ваша иудейская вера?

— Так утверждаю я, бедный подольский еврей. Потому как знаю, что, создавая этот мир, Господь даже представить себе не мог, что сотворит в нем каждый из нас.

33

Свои заградительные сотни Хмельницкий выставил на изгибе Днепра, между небольшой рощей и подходящими к краю полуострова белесыми скалами. Казаки сразу же почувствовали себя здесь, как в естественной крепости. Обойти этот речной мыс незамеченной флотилия Барабаша не могла, а сам гетман твердо решил: если у Каменного Затона, расположенного в нескольких верстах выше их засады, переманить к себе реестровиков не удастся, то у «Днепровского Царьграда», как в шутку прозвали повстанцы свою горную цитадель, он даст им бой.

— Однако заночевать они все же должны у Каменного Затона, — предугадывал развитие событий полковник Ганжа. — Мои лазутчики советовались с рыбаками. К вечеру реестровики достигнут Затона, а проходить ночью между каменистыми островками не рискнут. Тем более что оттуда до польского лагеря — как раз дневной переход.

— Так будем же молиться твоим лазутчикам, — благодушно согласился гетман. — Кто ведет передовой отряд?

— Твой старый знакомый, полковник Кричевский.

— Барабаш так и не сменил его? Странный он человек. Ему бы, по трезвости, держать этого офицера подальше от нас…

— Возможно, он считает, что послал провинившегося полковника на верную гибель. Когда мы нападем, первому принимать бой Кричевскому.