Читаем Путь на Хризокерас полностью

— А дальше-то? А дальше мальчик Рома начал подчинять обстоятельства воле. Прогибать, так сказать, мир. Под себя, естественно. Как-то в пятницу после последнего урока — все уже на выход собрались — он мне: "Слышь, Серега, задержись на пару минут!" Ну, и нашей даме сердца — дескать, не почтит ли она нашу беседу своим присутствием?

Дама, понятное дело, почтила.

А когда мы в классе втроем остались, он свой меморандум и выкатил. Мол, ему эти хороводы, вокруг да около, надоели. И он желает внести в наши отношения ясность. Поэтому предлагает мне в воскресенье встретиться с ним в спортзале — со школьным сторожем все уже на мази — и решить уже вопрос, как мужчина с мужчиной. Кто оттуда на своих ногах уйдет, тот и продолжает добиваться благосклонности нашей прелестницы. А кто проиграет, тот отваливает в сторону и далее под ногами у счастливого соперника не путается.

И предмету обожания нашего: "Согласна?"

Я на нее глянул, а там картина маслом! Кивает, мол: "Согласна". Щечки пунцовые, глазки скромно вниз опущены, а сквозь реснички дрожащие такое торжество! Типа, вот она, настоящая-то жизнь! Во всей ее остроте и пряности. Ей бы это дело как-то замаскировать, да видно очень уж сильно ее эмоция распирала. Ну, и возраст не тот еще, чтобы полностью собой владеть…

Меня эта картинка, как обухом по голове.

Прикинь, Доцент, это что же? Мы, как два барана, будем друг об друга лбы расшибать? А она, так сказать, дожидаться сильнейшего? И сила — это все, что ей от любого из нас требуется? Не ум, не чувства, не уникальная — извиняюсь за выражение — индивидуальность, а просто сила? Кто сильнее, тот и хорош?

Ромка там еще что-то говорил, а у меня все, как в тумане. Так, на автомате покивал головой, мол "согласен", ну и разошлись. До воскресения.

Иду домой, а в голове молотком стучит. Мол, и вот это вот у меня светом в окошке было? Предметом, так сказать, юношеских грез и обожания? Где были мои глаза? Куда, маму иху, подевались мозги? Так до дома на автомате и дошагал.

А там отец. Он тогда приболел, вот приятель к нему с работы и зарулил — морально поддержать болящего. Я хотел было мимо прошмыгнуть, сразу к себе, а Семен Александрович мне: "Ну-ка, юноша, шагайте-ка сюда!"

Видно, что-то такое у меня на лице написано было…

Отец сразу, понятное дело, — что случилось? А я возьми, да все и вывали. Сам потом удивлялся. Так-то у нас в семье очень уж сильно откровенничать не принято было. У родителей своя жизнь, у меня — своя.

Отец тогда подумал-подумал: "А что, этот Рома, настолько опасен? Ты вроде бы тоже не цыпленок. Ну, и отмутузьте друг друга, как следует!"

Я ему — мол, не в опасности дело. И отмутузить друг друга — с этим проблем нет. Вот только унизительно это. Как бараны за самку головами биться.

Отец мне: "Ну, должна же дама кого-то из вас выбрать. А как еще?"

Я тут хоть и загрузился, но все же стою на своем. Дескать, выбирать, конечно, нужно. Но неужели нет никаких других критериев для выбора, кроме как у кого удар шибче и челюсть крепче. Мы же люди, а не бараны!

Тут уже отец завис.

А Семен Александрович ему: "Ты, Дмитрич, не пыли! Сын-то у тебя, похоже, кое в каких вещах поболее тебя понимает". И мне уже: "А что, Сережа, эта девочка очень тебе дорога?"

Да уж, я как вспомню, как у нее ресницы от радости дрожали, когда мы с Ромкой о бое договаривались, так… Знаешь, Доцент, ощущение было, будто помоев хлебнул.

Короче, нет, — говорю, — вообще ни разу не дорога. "Ну и плюнь на это дело. Откажись от драки, да и дело с концом. Чего ради мараться-то?"

Я ему, это как это, плюнуть?

"Да очень просто. Полным ротом!"

Я, конечно офигел: "Чтобы меня потом на всю школу трусом ославили?!"

А Семен Александрович тогда задумчиво так губами пошевелил: "Трусость… храбрость… Навертели, понимаешь, вокруг этого херни всякой". Потом задумался на полминуты и давай рассказывать. У меня, — говорит, — батя с войны вернулся без левой руки и с четырьмя осколками в спине. И орденов на полпиджака. Сколько я его просил про войну рассказать, всегда чем-нибудь, да отговорится. Не любил это дело. Однажды я его спросил, мол, кто храбрее были, мы или немцы? Он тогда молча с себя ремень сцепил и мне на диван кивает, дескать, ложись. Я ему: "Батя, за что?!" А он: "Чтобы лучше запомнил, что скажу сейчас".

Ну, перетянул меня разок поперек хребта: "Вставай, — говорит. — Один раз тебе скажу, больше повторять не буду. И на войне, и не на войне, сынок, последнее, о чем стоит беспокоиться — это о трусости и храбрости". Я ему, — мол, как так?

"А вот так!"

Ты, — говорит, — когда этим летом на огороде нужник чистил, много тебе на это дело храбрости потребовалось? Нет? Вот и война — тот же нужник. Век бы его не видать, да деваться некуда! Не вычистишь — в говне утонешь. Только всей и разницы, что в нужнике из очка пули не летят, а на войне еще и стреляют. А боле никакой разницы нет. Идешь и чистишь…