Читаем Путь хунвейбина полностью

Однажды, гуляя по Латинскому кварталу, я стал свидетелем спонтанной антивоенной демонстрации студентов Сорбонны. Я, конечно, присоединился к студентам. В толпе я увидел несколько знакомых по другим демонстрациям молодых активисток Lutte Ouvriere, они шли с сосредоточенными лицами, пытались руководить движением. Вдруг нас из окна университета кто-то, наверное, ультраправые, стал поливать водой из шланга. А на дворе январь, пусть и парижский.

Другой раз я был свидетелем антивоенного пикета учащихся Коллеж де Франс.

Большие демонстрации с участием всех левых организаций проходили где-то раз в десять дней. События развивались по одному и тому сценарию. От площади Бастилии или площади Республики до заранее оговоренного места, дальше шли только анархисты, их била полиция, но анархистов никто не выручал. Хотите биться с полицией – пожалуйста. А французская полиция особого назначения – это отнюдь не дети. Это здоровые мужики, в черной униформе, в шлемах с забралами, в латах.

Помню, митинговали на площади Республики. Я устал от одного и тоже ритуального действия – пения «Интернационала» и антивоенных заклинаний, скандирования «Guerre a la Guerre !»… и решил уйти с площади. Но не тут-то было. Меня не выпустили из оцепления. Я, показывая красный советский паспорт, сказал высокому полицейскому с рыжими усами:

- Жю сви турист!

А тот засмеялся, указал пальцем на свой полицейский значок и передразнил меня:

- Жю сви турист! Ха-ха-ха!

Меня затолкали обратно к митингующим. Тогда я вошел в ближайший подъезд, и мне повезло - он оказался проходным, и я оказался на параллельной улице. За спиной кричали: Guerre a la Guerre ! Я шел по направлению к площади Согласия. Поздно вечером мы сидели с Пьером перед телевизором и подсчитывали, сколько раз в репортажах упомянули Lutte Ouvriere.

После одной из демонстраций, какой – не помню, может быть, первой, я стал свидетелем того, как молодые активисты Лиги коммунистов-революционеров захватили Собор Парижской богоматери. Они заперлись смотровой площадке, вывесили антивоенные растяжки. Их выдворял спецназ.

Через 14 лет, в октябре 2004 года, мы, активисты Движения сопротивления имени Петра Алексеева, сделали нечто подобное в Петербурге, на Исаакиевском соборе, протестуя против отмены выборов губернаторов.

Мне довелось побывать на грандиозном собрании Lutte Ouvriere в огромном зале «Мюталите». Зал был забит полностью. Выступала Арлетт. Он говорила, что капитализм окончательно выродился, буржуазия обогащается за счет финансовых спекуляций, обирая весь мир, что это – «экономика казино», и что буржуазию ждет крах. Сталинизм выродился, а идеи Троцкого показали свою жизненность, и что рабочий класс должен сказать свое веское слово, а троцкистские активисты - помочь рабочим победить в борьбе против буржуазии.

В зале я видел Лоранс, а также Лулу (или Лили). Но они сидели далеко.

Затем спартаковцы и сторонники Амадео Бордиги обличали оппортунизм Lutte Ouvriere. Их быстро поставили на место проверенные бойцы LO – они знают, как отвечать на выпады сектантов.

Дважды меня брали на утреннее распространение бюллетеня для служащих банка. Мне доверили беречь сумку, в которой находился весь тираж, а французские активисты раздавали бюллетени работникам банка. Работники брали, но как-то без энтузиазма. Одной из распространительниц была стройная высокая девушка, блондинка, одна из немногих симпатичных девушек, которых я встретил во Франции.

- Возьми, он тебя не укусит, - говорила она тем, кто проходил мимо, не желая брать бюллетень.

Пьер сказал мне, что у блондинки мать – француженка, а отец англичанин.

Мокки меня водила в профсоюзный центр. Огромное здание в центре Парижа. Все активисты Lutte Ouvriere должны обязательно состоять в одном из профсоюзов. Мы зашли в кабинет, в котором находилась молодая женщина, лет 28-30, худая блондинка, с длинными вьющимися волосами, в черной вязаной кофте. Она курила.

- Вам будет интересно познакомиться, - сказала Мокки. – Она и ее муж тоже были анархистами, а потом вступили в LO.

Блондинка посмотрела на меня – это был взгляд настоящей самки. Во всем ее облике было что-то кошачье. Она улыбнулась и произнесла в низкой тональности:

- Салю!

Она представилась, я забыл ее имя.

Мы с Мокки пошли пить кофе в кафе для работников центра. Ее знакомые, дамочки лет сорока, первым делом спросили меня:

- Что говорят советские рабочие?

По правде сказать, меня начал раздражать этот увриеризм.

Мы вернулись в кабинет, где сидела блондинка, он подмигнула мне и попрощалась почему-то по-итальянски:

- Сhiao, anarchico!

Во время своего следующего приезда в Париж, в сентябре 1991 года, я встретил ее опять в профсоюзном центре. Я сидел в кафе, Пьер куда-то отлучился. Вдруг кто-то запустил мне пальцы в шевелюру. Я поднял голову, рядом стояла та самая бывшая анархистка:

- Come sta, anarchico?

- Bene.

- Bene? Bello ragazzo! – сказала она, небрежно потрепала меня по волосам, а потом за щеку, как принято трепать за щеки детей в Грузии – двумя согнутыми пальцами.

Вернулся Пьер.

- Вы знакомы?

- Нас познакомила Мокки полгода назад.