Читаем Путь Грифона полностью

В двадцатые и тридцатые годы в Томском доме заключения отбывали срок люди, чей образовательный и культурный уровень, вероятно, остался недосягаем не только для пенитенциарной системы страны, но и для среднестатистического уровня в срезе образованной части всего советского общества. Строки из отчёта Сибюста за тысяча девятьсот двадцатый год гласили: «Широко поставлена культурно-просветительная работа среди заключённых, устроены оперный и драматический театры… имеются струнный, симфонический и духовой оркестры; открыты художественная и скульптурная мастерские». Можно было бы отнести эти строки к обычному советскому очковтирательству, коим с первых лет своей власти успела отличиться новая революционная бюрократия. Но более конкретные отчёты за двадцать второй год потрясают удивительными фактами… «Силами заключённых той же тюрьмы поставлено семь оперных спектаклей, сделавших бы своим репертуаром честь любому современному оперному театру: “Фауст” Гуно, “Борис Годунов”, “Аскольдова могила”, “Гейша”. Дано пятьдесят пять драматических спектаклей по пьесам А. Островского, А. Чехова, А. Куприна и многих других». К этому остаётся добавить семнадцать концертов, в программах которых произведения Грига, Листа, Бетховена, Шопена и почти вся отечественная классика.

– Съезжать, – снова повторил Соткин. – Параскева говорит, что и с работы вас выперли.

– Происхождение… ничего не поделаешь, – вздохнула Маргарита Ивановна.

– Знали бы прежние студенты из дворян и разночинцев, что при нынешней власти их не то что свободы слова, их просто возможности поступать в университет лишат, – добавила от себя Мария Александровна.

– Ну почему же, – не согласилась Маргарита Ивановна, – свобода слова есть. Один студент, из сознательных пролетариев, недавно потребовал от студенческого профкома закрепить за ним студентку. Якобы нерешённый половой вопрос мешает ему добросовестно и усидчиво учиться. Онанизм вредит учёбе… Так и написал. Причём слово «онанизм» написал через букву «а» и ещё с тремя грамматическими ошибками.

– А ты сам-то чего не едешь домой? – поинтересовалась Параскева Фёдоровна.

– Съездил. Посмотрел… Два моих брата у красных были… Так что я вроде как в семье выродок. Опять же квартирный вопрос. А ты, старая, чего не в деревне? И у тебя, знаю, тоже всё не просто…

– Ой, не просто, Саша. И у меня тоже всё наперекосяк. Вся семья с этой самой революцией пересобачилась.

Соткин покинул тётушек Суровцева со смешанным чувством тревоги и досады. Он понимал, что его доводы о необходимости если не скрыться, то сменить место жительства не были услышаны. Для себя, впрочем, решив, что он не бросит их в трудное время и будет помогать впредь. Удивительное дело: за эти годы он неожиданно для себя отметил, что у него всегда стали легко находиться средства к существованию. Деньги точно прилипали к уполномоченному по заготовке пушнины Соткину. И он усмотрел в этом какой-то неясный Божий промысел. Он улавливал какую-то мистическую связь между тем, что сохраняет огромные, но не свои личные средства, и тем, что сам всегда был при деньгах при небольших усилиях. Никто не запрещал ему запустить руку в золотые закладки, но и без того точно высшие силы давали ему средства для существования и даже для помощи близким. Нечто похожее отметил за собой продолжавший служить в Красной армии Суровцев. Но Сергей Георгиевич, в отличие от Соткина, был скромен в потребностях. Ему всегда хватало самого малого. Господь точно давал им знаки… Не иначе.

А ещё бывший капитан Соткин удивительно легко адаптировался в новых послевоенных условиях. В каждом небольшом городе всегда были, есть и будут люди, которые, даже несмотря на свою сомнительную репутацию, пользуются всеобщим вниманием и уважением. Так было и с ним. Единственная категория жителей, с которой Александр Александрович не желал иметь и не имел взаимоотношений, были чекисты. Он справедливо рассудил, что иметь дело с ЧК-ОГПУ – это иметь дело с опасным механизмом или машиной. И даже отдельные чекисты и не люди вовсе, а части страшной, убивающей конструкции. Прикоснёшься – зацепит, намотает на себя и затащит в лязгающее нутро. А вот бывшие белогвардейцы, напротив, казались частями сломанной государственной машины. Кто-то весь проржавел и был ни на что не годен, кто-то был в рабочем состоянии, но нового достойного применения себя в новой жизни не находил.