Таквал чувствовал, что Тэра винит его в гибели отправившихся вместе с ним морских пехотинцев. Он вздохнул. Не было смысла объяснять, что они остались, чтобы задержать разведчиков-льуку до тех пор, пока не взорвутся бомбы, иначе весь план рухнул бы. Доводы из разряда «что, если…» в любом споре доступны обеим сторонам, а они с принцессой слишком расходились в вопросах о необходимости самопожертвования, да и понятия о милосердии у них тоже были разные.

Тем не менее Таквал не стал предлагать выбросить Тоофа и Радию обратно за борт. Не только потому, что Тэра наверняка бы ответила отказом. Он чувствовал, что просто не может… ненавидеть их так, как бы ему хотелось. Это было весьма непривычное ощущение.

В конце концов Радия, Тооф и Таквал оказались единственными спасенными. Трупы плавали вокруг, золотясь в лучах утреннего солнца, словно хризантемы на лугу.

Когда остальная флотилия подошла к «Прогоняющей скорбь», моряки потратили целый день на то, чтобы отыскать и поднять на борт тела пехотинцев. Всех найденных похоронили по морскому обряду со всеми почестями. Связанные Тооф и Радия сидели на палубе, молча оплакивая своего гаринафина и погибших товарищей.

Таквал уговорил Тэру поднять на борт кое-что из останков города-корабля. Почти все съестные припасы испортились в морской воде, но удалось найти несколько сундуков и мешков с полезными материалами и ценностями льуку, которые могли пригодиться в Гондэ: костями гаринафина, кубками из черепов, бурдюками, палаточными шестами, воздушными пузырями и так далее.

На ремонт «Прогоняющей скорбь» ушло несколько дней. Вместо ширмы между «Семенем одуванчика» и «Плавучим лотосом» наладили бамбуковые леса и с помощью лебедок подняли флагманский корабль из воды, чтобы заделать все пробоины. Матросы работали глубоко в днище и по всему корпусу.

Тэра стояла на юте «Семени одуванчика», когда к ней подошел взволнованный адмирал Росо:

– Ваше высочество, мы обнаружили на борту судна «зайца».

<p>Глава 11</p><p>«Заяц»</p>

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

«Пой, память, пой».

Острова россыпью драгоценных камней сверкали в винно-темном море. Их окружала мерцающая вуаль бурь – шелковая маска, прицепленная к ободу короны, чтобы скрыть лицо того, кто ее носит. В масштабах мира империя Дара была лишь крошечным уголком, не более значительным, чем любая звезда на бесконечном небосводе, чем фонтан одинокого кита на просторах океана.

Но на таких высотах течение крови застывает, а от сторонних наблюдений сердце и разум преисполняются одиночеством, и потому нам следует спуститься, приблизиться и прислушаться. Динь-динь, кап-кап: как будто весенний дождь хлещет по бамбуковым листьям.

– Брат мой, что ищешь ты в этом небывалом путешествии?

Старческий смех: жесткий, надтреснутый, мудрый, обладающий текстурой и цветом прибрежных вод у черных пляжей старого Хаана.

– Если бы я знал ответ, о моя юная сестра, последний отпрыск богов, то никуда бы не отправился. Я плыву в неизведанные края.

Два голоса: бурлящая лава и медленно сползающий ледник. Пар шипит, когда огонь встречается со льдом.

– Мы против. Нам было вверено наставлять и защищать Дара и не уходить от ответственности при малейших трудностях.

Дикий хохот, подобный громовым раскатам волн у скал Волчьей Лапы.

– А я за! Пусть Луто обернется человеком! Зрелище, я вам скажу, то еще, но каждый волен поступать, как ему нравится. Хочется старой черепахе пойти по стопам Мапидэрэ и его глупцов и искать бессмертных за Стеной Бурь – пусть ищет. Эти острова, не говоря уже о той богоподобной фигуре, что притащили льуку, для нас двоих маловаты.

И снова прибрежные воды: сотни существ, этакий микрокосм в вечной борьбе, миниатюрный мир в динамическом равновесии, миллион пересекающихся волн, превращающихся в миллиард мыслей, произвольных и самокритичных, полных самосозерцания.