Мама взяла нам всем мороженого. Мороженое это хорошо. Но я все равно обиделась. И пошла в сторонке от них. Поднялась на бортик возле дорожки. Он интересный. Возле киосков он низкий, а чем дальше идешь, тем выше он становится. И если я по нему пойду, то буду выше Даньки, и даже выше мамы.

Это здорово. Я иду и ем мороженое. И я выше их!

— Слезай. Это опасно. Видишь как высоко, — мама пыталась убрать кошелек в сумочку.

— Ну и что. Зато я выше вас. Бе-бе-бе, — наклонилась я, отведя в сторону руку с мороженкой.

— Стой на месте. Сейчас я подойду и сниму тебя оттуда, — мама торопилась убрать сдачу и закончить разговор с продавцом.

Данька встал возле меня у бортика. Его голова была на уровне моих сандаликов. Такого со мной ещё не было. Я гордо стояла на месте, довольная своим положением, и лизала мороженое. Мама расплачивалась, убирала сдачу. Даня смотрел на чаек, кружащих над нами. Я видела, куда он смотрит, и решила тоже посмотреть. Интересно же. Чайки, и правда, были забавные, они кружились, дрались, кричали. Но смотреть было неудобно, задрав голову вверх. И я сделала маленький шажок назад…

А что было дальше? Я не знаю, что было дальше. Где мама? Где Данька? Где я?

Темно. Как тут темно. Когда это было? И было ли? Мама! Мама, где ты? Мне страшно?

Как болит голова. Было хорошо, а сейчас плохо. Очень больно. Мама… Как хочется плакать.

— Мама…

— Доченька! Я здесь. Всё хорошо. Ты меня слышишь? Хочешь пить?

— Мама, голову больно.

— Это пройдет, все будет хорошо — сквозь слезы говорил надо мной знакомый и родной голос.

— Она очнулась? — подпрыгнул Данька.

Оказывается, это было вчера. Всё было вчера. Засмотревшись на чаек, я упала с этого высоченного парапета. Но не на тротуар, а вниз, на гальку следующего яруса. А это гораздо выше, чем я стояла, выше Даньки, выше мамы, даже выше козырька от сувенирного киоска. И один из камней попал мне в висок. Врачи сказали маме, что все будет хорошо.

Мама рассказывала, что я то приходила в сознание, то опять засыпала. А я этого не помню. В больнице держать не стали, отпустили домой. И больницы я не помню. И врачей не видела. Данька сказал, что мама всю ночь не спала, дежурила у кровати. А Даня немножко поспал. Но мало и беспокойно. Говорит, что я во сне стонала и бормотала. Я этого тоже не помню.

Как же все это быстро случилось: вот я ем мороженое и смотрю на чаек, а вот я уже лежу в темноте, и голова так сильно болит.

К обеду мне уже стало настолько лучше, что я запросилась на пляж. День был ветреный, и народу было мало. Почти все лежаки были свободны. Я сидела на одном из них, разглядывая свои песочные фигурки и ведерко с совочком. Данька ползал на коленях в песке, выискивая ракушки и собирая их в мешочек. Мама лежала на соседнем лежаке в своем красивом коричневом полосатом купальнике.

— Мам.

— Что моя хорошая?

— Я вас сильно испугала?

— Сильно. Очень сильно.

— Я не хотела. Честно, честно.

— Я знаю. Все будет хорошо.

Неведение

***

Это началось в субботу. Я отчётливо понимала, что случилось что-то настолько серьёзное, что даже взрослые, которые всегда и на всё знали ответ, ходили растерянными. Мне 5 лет. Но я уже большая и всё-всё понимаю, ну или почти всё-всё.

Суббота — это когда не нужно идти в садик. Суббота — это не понедельник, и не среда, и даже не пятница. А значит не надо утром тихо сидеть в ожидании, пока мама погладит брату галстук, который он опять бросил вместе с формой на дверцу шифоньера. А иногда он просто запихивал его в карман школьной формы по приходу домой и благополучно забывал его там. А утром начиналось: «Где галстук?», «Не знаю. Вот он». «До чего же мятый. Опять!». И мама в спешке начинала застилать покрывалом наш широкий подоконник. Включала утюг в розетку, и, поплевав на него, начинала водить по тонкой красной ткани галстука. Это было завораживающее зрелище: все складочки и вмятины после прохождения этого тяжёлого железного корабля исчезали, а за ним оставался идеально ровный след. Я пару раз, сидя рядом на подоконнике, случайно опрокидывала на себя этот горячий теплоход, пока мама отворачивалась повязать брату галстук и отправить его поскорее в школу. Тогда утро из просто кипишного превращалось во вселенский кавардак со слезами, причитаниями, ором, а порой и крепким словцом. У меня и шрамы остались от тех ожогов. В садике я ими даже хвасталась.

Но в субботу об этих хлопотах всегда можно позабыть. Дозволяется подольше поспать, а даже если проснулась, притвориться спящей и тихо понаблюдать за тем, что делается дома. Хотя папа почему-то всегда догадывается, когда я притворяюсь спящей. Как он это делает — не знаю. Возможно, у него есть волшебный дар — знать когда человек проснулся.